Читайте по этой теме: «Ф.М.Достоевский, «Русофобия» И.Р.Шафаревича и либерал Померанц»

В.Ильин

В связи с кончиной Григория Соломоновича Померанца портал Грани.ру опубликовал некролог:

«Умер философ Григорий Померанц.

В Москве на 95-м году жизни скончался философ Григорий Померанц. Об этом сообщается в совместном блоге Григория Померанца и его жены Зинаиды Миркиной.

Померанц известен как автор философских работ, распространявшихся в самиздате в 1960-70-е годы и оказавших большое влияние на мировоззрение либеральной интеллигенции. В частности, в многолетней заочной полемике с Александром Солженицыным Померанц критиковал «почвеннический утопизм» и отстаивал либеральные ценности».

То, что в самом начале некролога Померанца либеральный портал Грани.ру упоминает полемику Померанца с Солженициным, говорит о важном значении этой полемики для либеральной интеллигенции.

Из текста некролога следует, что Померанц полемизировал с Солженициным по поводу «почвеннического утопизма» (почвенники всегда были патриотами России – прим. В.И.).

Следует напомнить, что вся эта полемика велась между двумя заметными диссидентами времён СССР. Александр Исаевич Солженицын даже был выслан из Советского Союза и вернулся в Россию только после развала СССР.

На самом деле в диссидентских кругах были самые разные течения: от коммуниста Зиновьева до национал-патриота и одновременно антисоветчика Солженицына.

Но самым мощным диссидентским течением было либеральное, представленное Сахаровым и Померанцем.

Их сторонники самым безжалостным образом,  «либерально» разорили чуждые им во всех отношениях СССР и Российскую Федерацию, населённые чуждыми им по менталитету и культуре народами.

Не имея возможности описать в краткой статье многолетнюю заочную полемику либерала Григория Померанца с патриотом и русским националистом Александром Солженицыным, хочу предоставить читателям изложенную Солженицыным их прямую переписку по поводу знаменитой книги Солженицына «В круге первом».

Письма Померанца Солженицыну показывают, что Григорий Померанц, отрицая в своём творчестве «национальные различия», на самом деле выделяет свою национальность и, по существу, является русофобом, одновременно боящимся «русского национализма» и высокомерно осуждающим русских.

—————————————————————————————————-

Цитируется по:

А.И.Солженицын «Двести лет вместе».

Глава 25 – Оборот обвинений на Россию.

«Однако ото всех этих откровенных грубостей надо отличить бархатно мягкого самиздатского философа-эссеиста тех лет Григория Померанца. Он писал на высотах как бы выше всяких полемик — вообще о судьбах народов, вообще о судьбах интеллигенции: народа — теперь почти нигде и не осталось, разве бушмены. В самиздате 60-х годов я читал у него: «Народ — преснеющая жижица, а главные соляные копи в нас самих», в интеллигентах. — «Солидарность интеллигенции, пересекающая границы, более реальная вещь, чем солидарность интеллигенции с народом».

Это звучало очень современно и как-то по-новому мудро. Да только в чехословацком опыте 1968 именно единение интеллигенции с «преснеющей жижицей» своего несуществующего народа создало духовный оплот, давно забытый Европою: две трети миллиона советских войск не сокрушили их духа, а сдали нервы у чехословацких коммунистических вождей. (Спустя 12 лет такой же опыт повторился и в Польше.)

В своей манере, ускользающей от чёткости, когда множество параллельных рассуждений никак не отольются в строгую ясную конструкцию, Померанц, кажется, никак же не писал при этом о национальном, — о нет! «Мы всюду не совсем чужие. Мы всюду не совсем свои», — и вот воспевал диаспору как таковую, диаспору — в общем виде, для кого угодно. Он брёл сквозь релятивизм, агностицизм — кажется, в высочайшей надмирности. «И один призыв к вере, к традиции, к народу анафематствует другой». —«По правилам, установленным для варшавских студентов, можно любить только одну нацию», — а «если я кровью связан с этой страной, но люблю и другие?» — сетует Померанц.

Тут — изощрённая подстановка. Конечно — и нацию, и страну можно любить далеко не только одну, и даже хоть десять. Но принадлежать, но сыном быть — можно только одной родины, как можно иметь только одну мать.

Чтобы лучше передать предмет рассмотрения, уместно тут рассказать и об обмене письмами, который был у нас с четой Померанцев в 1967. В тот год уже разошёлся в самиздате мой роман, ещё только гонимая рукопись, «В круге первом», — и одними из первых прислали мне возражения Г.С. Померанц и его жена З.А. Миркина: что я ранил их неумелостью и неверностью касания к еврейскому вопросу; что в «Круге» я непоправимо уронил евреев — а тем самым и себя самого. — В чём же уронил? Кажется, не показал я тех жестоких евреев, которые взошли на высоты в зареве ранних советских лет. — Но в письмах Померанцев теснились оттенки, нюансы, и я упрекался в бесчувственности к еврейской боли.

Я им ответил, и они мне ответили. В этих письмах обсуждено было и право судить о целых нациях, хотя я в романе и не судил.

Померанц предложил мне тогда, — и всякому вообще писателю, и всякому выносящему любое человеческое, психологическое, социальное суждение, — вести себя и рассуждать так, как если б никаких наций вообще не было на Земле: не только не судить о них в целом, но и в каждом человеке не замечать его национальности. «Что естественно и простительно Ивану Денисовичу (взгляд на Цезаря Марковича как на нерусского) — интеллигенту позорно, а христианину (не крещёному, а христианину) великий грех: «несть для меня ни эллина, ни иудея»».

Высокая точка зрения. Дай Бог нам всем когда-нибудь к ней подняться. Да без неё — и смысла бы не имело ничто общечеловеческое, в том числе и христианство?

Но: уже убедили нас разрушительно один раз, что — наций нет, и научили поскорей уничтожить свою. Что мы, безумно, и совершили тогда.

И ещё: рассуждать — не рассуждать, но как же рисовать конкретных людей без их нации? И ещё: если наций нет — тогда нет и языков? А никакой писатель-художник и не может писать ни на каком языке, кроме национального. Если нации отомрут — умрут и языки.

А из порожнего — не пьют, не едят.

Я замечал, что именно евреи чаще других настаивают: не обращать внимания на национальность! при чём «национальность»? какие могут быть «национальные черты», «национальный характер»?

И я готов был шапкою хлопнуть оземь: «Согласен! Давайте! С этой поры…»

Но надо же видеть, куда бредёт наш злополучный век. Едва ли не больше всего различают люди в людях — почему-то именно нацию. И, руку на сердце: настороженней всех, ревнивее и затаённее всех — отличают и пристально отслеживают — именно евреи. Свою нацию.

А как быть с тем, что — вот, вы читали выше — евреи так часто судят о русских именно в целом, и почти всегда осудительно? Тот же Померанц: «болезненные черты русского характера», среди них «внутренняя шаткость». (И ведь не дрогнет, что судит сразу о нации. А поди-ка кто вымолви: «болезненные черты еврейского характера»?) Русская «масса разрешила ужасам опричнины совершиться над собой, так же как она разрешила впоследствии сталинские лагеря смерти». (Не советская интернациональная чиновная верхушка разрешила, нет, она ужасно сопротивлялась! — но эта тупая масса…) Да ещё резче: «Русский национализм неизбежно примет агрессивный, погромный характер», — то есть всякий русский, кто любит свою нацию, — уже потенциальный погромщик!

Выходит, с теми чеховскими персонажами на несостоявшейся ранневесенней тяге остаётся и нам только вздохнуть: «Рано!»

Но самое замечательное: чем увенчивается второе письмо ко мне Померанца, так настойчиво требующего — не различать наций. В этом многолистном бурном письме (и самым раздражённым, тяжёлым почерком) он указал-таки мне, и притом в форме ультиматума! — как ещё можно спасти этот отвратительный «Круг первый». Выход у меня такой: я должен обратить Герасимовича в еврея! — чтобы высший духовный подвиг в романе был совершён именно евреем! «То, что Герасимович нарисован с русского прототипа, совершенно не важно», — так и пишет, незамечатель наций, только курсив мой. Но, правда, давал мне и запасной выход: если всё же оставлю Герасимовича русским, то добавить в роман равноценный по силе образ благородного самоотверженного еврея. А если я ни того ни другого не сделаю — то угрожал Померанц открыть против меня публичную баталию. (На это предложение я уже не отвечал.)

Кстати, потом эту одностороннюю баталию — называя её «нашей полемикой» — он и вёл, в зарубежных изданиях и в СССР, когда стало можно, притом повторяясь, и перепечатывая те же свои статьи с исправлениями огрехов, отмеченных оппонентами».