На сайте американской частной разведывательно-аналитической компании «Stratfor» опубликована статья политолога Джорджа Фридмана «Новая доктрина США». Помимо традиционного для западных политологов лукавства о том, что США вовсе не хотели вторгаться в Ливию, а в Ираке они защищали права человека, автор указал на возникновение в США новой внешнеполитической доктрины. Хотя и «новой» ее можно назвать только с натяжкой. Согласно этой доктрине США больше не будут осуществлять вторжений в другие государства, а позволят развиваться событиям «естественным» образом. Контролировать весь мир Америка не в состоянии. Основная задача США – это сдерживание наращивания ядерных потенциалов в других странах, которые могут угрожать США, если вдруг противник по какой-либо причине не боится американской военной мощи (понятно, что это касается России и Китая).  Особую опасность, как считает автор, для США представляет Евразия, в которой существует потенциал для объединения. Доктриной США является препятствование такому объединению, обеспечение наличия как можно большего числа отдельных, желательно, взаимно враждебных государств. 

Автор сообщает, что Соединенные Штаты теперь «вступили в период, в котором они должны перейти от военного господства к более искусной манипуляции».  Это не значит, что они отказываются от мирового господства. Теперь они не будут осуществлять прямых вторжений (с оговоркой, если этого не потребует ситуация), а сосредоточат свою деятельность на подрывной работе внутри государств – противников, их развалу изнутри и стравливании друг с другом. Это более эффективно и меньше издержек.

Перевод осуществлен переводческой артелью «Северная коза»

_______________________________________________________________________

Новая доктрина США

9 октября 2012 года

В прошлые выходные появились слухи, что сирийская оппозиция позволит элементам режима Асада остаться в Сирии[i] и войти в новое правительство. Слухи стали главным экспортируемым товаром и, как таковые, их не следует воспринимать слишком серьезно. Однако важность событий в Сирии состоит в том, что они указывают на возникновение в США новой внешнеполитической доктрины. Согласно данной доктрине, Соединенные Штаты не несут главной ответственности за разворачивающиеся в каком-либо регионе события, а позволяют развиваться различным кризисам вплоть до тех пор, пока там не будет достигнут новый баланс. Эта политика может быть плохой или хорошей – отчасти в этом состоит суть президентской гонки в США – но она реальна, и проистекает из пройденных уроков.

Угрозы против США многочисленны и разнообразны, но Вашингтон основной задачей ставит перед собой не допускать угроз в отношении своих фундаментальных интересов[ii]. Если говорить очень упрощённо, США сдерживают силы, угрожающие их контролю над морями, для чего они противостоят возникновению евразийской силы, которая в состоянии будет мобилизовать свои ресурсы в этом направлении. Основная задача США также включает предотвращение развития существенных межконтинентальных ядерных потенциалов, которые могут угрожать нам, если противник по какой-либо причине не боится американской военной мощи. Есть, конечно, и другие интересы, но указанные всё же носят фундаментальный характер.

Таким образом становится понятной заинтересованность Соединенных Штатов в событиях на западе Тихого океана. Однако США, по крайней мере, сейчас допускают борьбу между региональными силами, которая пока не отразилась на балансе в данном районе. Союзники и агенты США, в том числе Филлипины, Вьетнам и Япония, ведут игру в морях региона, но США не вводит напрямую свои военно-морские силы, хотя такая перспектива представляется возможной.

Вынесенные уроки

Корни такой политики находятся в Ираке. Иран и Ирак – исторические соперники. Они ведут уже с 1980-х годов затяжную войну с большим количеством жертв. Между двумя государствами существовал баланс сил, который как не устраивал никого, так и был непреодолим. Они сдерживали друг друга, по минимуму прибегая к помощи внешних сил.

Интервенция США в Ирак имела много причин, но единственное сокрушительное последствие – США свергли режим Саддама Хусейна, сравнимый по своей чудовищности с режимами Муаммара Каддафи или Башара Асада, и таким образом уничтожили региональный баланс сил с Ираном. Кроме того США неверно оценили последствия вторжения и столкнулись с существенным сопротивлением. Они подсчитали, что благоразумнее вывести войска – решение, принятое во время правления Буша и поддерживаемое администрацией Обамы, следовательно, Иран получил власть и почувствовал себя в безопасности. Возможно, этого и следовало ожидать, но так как вынужденный уход был неожиданным, последствия оказались другими и предупреждения остались без внимания.

В то время как главным уроком на тему последствий вторжения стал Ирак, Ливия лишний раз его подтвердила, пусть и в меньшем масштабе. США не хотели вмешиваться в ливийские события. Согласно логике новой доктрины, Ливия не представляла угрозы интересам США. Это Европа, особенно Франция, утверждала, что режим Каддафи несет угрозу правам человека, и ему нужно нанести ответный удар, и что удар этот можно быстро и эффективно нанести с воздуха. Изначально позиция США состояла в том, что Франция и ее союзники могут свободно вмешиваться в ход событий, тогда как сами Соединенные Штаты останутся в стороне.

Это положение дел быстро изменилось, когда европейцы начали воздушную кампанию. Оказалось, что если даже французские самолеты войдут в воздушное пространство Ливии, этого недостаточно для свержения режима Каддафи. Они также поняли, что кампания будет дольше и труднее, чем они ожидали. В своем стремлении поддерживать коалицию с европейцами США оказались в положении, когда они должны либо нарушить ее, либо принять участие в воздушной кампании. Они выбрали второе, взяв на себя минимальные обязательства и поддерживая альянс в силу прежних соображений.

Ливия и Ирак преподали нам два урока. Во-первых, кампании, направленные на свержение диктаторов, не обязательно приводят к власти лучшие режимы[iii]. На смену жестоким тиранам приходит хаос, не менее жестокий и с тиранами помельче. Во-вторых, из опыта, полученного в Ираке, можно заключить, что мировое сообщество совсем не всегда восхищается вторжениями ради защиты прав человека. В США также поняли, что общественное мнение может поразительно быстро меняться, сначала требуя от США действий, потом осуждая их. Более того, Вашингтон обнаружил, что интервенция высвобождает враждебные антиамериканские элементы, которые убивают американских дипломатов. Когда США вступают в кампанию, хотя и неохотно и в незначительной роли, именно они будут призваны к ответственности большей частью мирового сообщества, и уж точно жителями страны, испытывающей интервенцию. Как показали события в Ираке, хотя и в гораздо меньших масштабах, интервенция влечет за собой неожиданные последствия.

Политика США в отношении Сирии извлекла из этого урок, поскольку затрагивает лишь некоторые американские интересы. Однако любое вмешательство в Сирии требует от США непропорциональных этим интересам усилий и рисков. Франция и другие государства Европы поняли, особенно после Ливии, что без американцев им не хватит сил вмешаться в дела Сирии, поэтому они отказались вмешиваться. Конечно, за этим последовало убийство американских дипломатов в ливийском городе Бенгази, но сами устроители не ожидали, что интервенция в Ливии продлится так долго и что так сложно будет найти преемника режима – не такого жестокого, как его предшественник. Соединенные Штаты не были готовы применить полномасштабную военную силу.

Это не означает, что США не имеет интересов в Сирии. Например, Вашингтон не хотел, чтобы Сирия стала иранской марионеткой, что позволило бы Тегерану распространить свое влияние через Ирак на Средиземное море. Соединенные Штаты удовлетворял режим Сирии, пока она была обычным партнером Ирана, а не зависела от него. Однако они предвидели, что Сирия попадет в зависимость от Ирана, если режим Асада выживет. США хотели заблокировать Иран, и это означало бы свержение режима Асада. Это не значит, что Вашингтон хотел пойти на военное вмешательство, всего лишь предоставить помощь и обучение, возможно, с использованием американского спецназа – более легкий вариант интервенции по сравнению с другими предлагаемыми.

Фундаментальные интересы

Что касается формирующейся доктрины, то решение США здесь показательно. Во-первых, США признали, что Асад, как Саддам Хусейн и Каддафи, был тираном. Но они не признали, что пришедший на смену Асаду режим был бы гуманнее. В любом случае, они ожидали, что внутренние силы Сирии разберутся с Асадом, и были готовы допустить такой поворот событий. Во-вторых, США предполагали, что региональные державы смогут, если захотят, обратиться к сирийскому вопросу. Это касалось в первую очередь Турции, в меньшей степени – Саудовской Аравии. С позиции американской доктрины, Турция и Саудовская Аравия еще больше заинтересованы в ограничении сферы влияния Ирана, и у них было гораздо больше рычагов воздействия на исход в Сирии. Израиль же, также являясь региональной державой, был не в состоянии вмешаться: у Израиля недостаточно сил, чтобы навязывать решения, он не смог бы оккупировать Сирию, а израильская поддержка любой сирийской группировки сразу же сделала бы ее нелегитимной. Любая интервенция должна была быть региональной и исходить из национальных интересов всех участников.

Турция поняла, что несмотря на несомненное влияние Сирии, ее национальные интересы не требуют серьезного военного вмешательства, которое трудновыполнимо и исход которого неясен. Саудовская Аравия и Катар, не готовые к прямой интервенции, тайно влияли на ход событий, используя деньги, оружие и борцов за веру. Но ни одна страна не готова была взять на себя такую серьезную ответственность, как введение вооруженных сил для управления событиями в Сирии. Вместо этого они использовали другие возможности. В результате конфликт остается нерешенным.

Это заставило и сирийский режим и повстанцев признать невозможность прямой военной победы. Ни иранская поддержка режима, ни различные источники поддержки сирийской оппозиции не оказали решающего влияния. Следовательно, поползли слухи о политическом компромиссе.

Ту же доктрину в действии мы видим в Иране. Тегеран разрабатывает ядерное оружие, которое может угрожать Израилю. В то же время США не готовы ни ввязаться в войну с Ираном, ни подписаться под израильским нападением оказанием усиленной военной поддержки. Они используют неэффективные средства давления – санкции, что в итоге приводит к быстрому обесцениванию иранской валюты. Но США не хотят решать иранский вопрос и не готовы взять на себя основную ответственность за это, пока Иран не станет угрозой для фундаментальных интересов США. Решено пустить события на самотек и действовать только тогда, когда не будет другого выбора.

Согласно новой доктрине, отсутствие сильной заинтересованности со стороны Америки означает, что судьба страны, подобной Сирии, находится в руках сирийского народа и соседних стран. США не желают брать на себя расходы и выслушивать клеветнические обвинения, к которым привели бы попытки решить эту проблему. Это не столько изоляционизм, сколько признание границ власти и интересов. Не все, что происходит в мире, требует или оправдывает американскую интервенцию.

Если эта доктрина будет поддержана, миру придется пересмотреть многие вещи. Во время моей недавней поездки в Европу и на Кавказ меня постоянно спрашивали, что будут делать США в той или иной ситуации. Я отвечал, что на удивление мало и что пора им самим действовать. Это вызывало любопытный испуг. Кажется, многие из тех, кто осуждает американскую гегемонию, одновременно нуждаются в ней. Полным ходом идут изменения, которых они еще не заметили – за исключением самого отсутствия, которое они считают американским провалом. Мои попытки объяснить этот сдвиг, как новую норму, не всегда достигали успеха.

Учитывая, что приближаются президентские выборы в США, оказалось, что эта доктрина, которую незаметно ввел Обама, конфликтует со взглядами Митта Ромни, о чем я уже говорил в прошлой статье. Мой основной аргумент по вопросам внешней политики состоит в том, что реальность, а не президенты или политические документы, определяет внешнюю политику. США вступили в период, в котором они должны перейти от военного господства к более искусной манипуляции и, что более важно, позволить событиям идти своим чередом. Это будет развитием внешней политики США, а не ее деградацией. Самое главное, что ход событий формируют объективные силы, которым безразлично, кто победит на выборах президента США и чего он захочет. Он может захотеть усилить натиск США для соблюдения национальных интересов или защиты прав человека, но модель, по которой осуществляется политика США, меняется. Перенапряжение заставляет их модернизировать свою операционную систему и сосредоточиться на главном, то есть, признать, что большая часть мира, не имеющая прямого отношения к интересам США, будет свободно развиваться сама по себе.

Это не означает, что США отойдут от мировых дел. Они контролируют мировой океан и создают почти четверть валового внутреннего продукта в мире. В то время как обособление невозможно, они могут осуществить контролируемое взаимодействие, основанное на реалистичном понимании национальных интересов.

Это расстроит международную систему, главным образом, союзников США. Кроме того в США возникнет напряжение как со стороны политических левых, которые требуют гуманитарной внешней политики, так и политических правых, которые широко определяют национальные интересы. Но давление последних десятилетий тяжелым бременем ложится на плечи США и, следовательно, устройство мира будет меняться.

Важно отметить, что никто не выбирал эту новую доктрину. Она проистекает из реальных событий, с которыми сталкиваются США. Именно так и возникают мощные доктрины. Они вначале реализуются, а декларируются потом, когда все понимают, что именно так все и происходит.

Френсис Фукуяма – американский политолог, экономист. Стал известен благодаря книге «Конец истории и последний человек» , в которой провозгласил, что распространение либеральных демократий во всём мире может свидетельствовать о конечной точке социокультурной эволюции человечества и стать окончательной формой человеческого правительства. В интервью журналисту агентства «Франс Пресс» дает анализ текущим бурным политическим событиям.

Перевод осуществлен переводческой артелью «Северная коза»

___________________________________________________________________________

Фрэнсис Фукуяма: Когда Китай взорвется…

«Я думаю, что данная система рано или поздно взорвется» —  в глазах американского политолога, социолога и философа Френсиса Фукуямы будущее Китая представляется очень неопределенным. По его мнению, костность китайской политической системы неизбежно натолкнется на свободно распространяемую в социальных сетях информацию. Он предсказывает неизбежный перелом.

В интервью журналисту агентства «Франс Пресс», Мэрлоу Худу, Фрэнсис Фукуяма дает анализ текущим бурным политическим событиям. Данный интеллектуал, постепенно дистанцирующийся от американского неоконсерватизма и утверждающий, что 6 ноября он проголосует за Обаму, только что опубликовал переведенную на французский язык работу «Начало истории, с возникновения политики до наших дней». (Издательство Saint-Simon). Данное сочинение, посвященное образованию политических институтов в мире, выходит спустя 20 лет после публикации его бестселлера «Конец истории и последний человек».

В субботу, 13 октября Фрэнсис Фукуямы, участвовал в диспутах, организованных французским философом Мишелем Серре в рамках дебатов газеты Nouvel Observateur.

ВОПРОС: Вы только что опубликовали первую книгу двухтомника, прослеживающего возникновение политических систем. Согласно Вашей теории, стабильность общества базируется на трех столпах: сильном государстве, власти закона и ответственности правительства. И пока вы работаете над редактированием второго тома, мы являемся свидетелями серьезных потрясений на Ближнем Востоке и в Северной Африке, так называемой «арабской весны». Характер указанных событий подтверждает Вашу теорию или противоречит ей?

ОТВЕТ: «Арабская весна» — очень позитивное событие. Демократия невозможна без мобилизации общества. Чтобы совершить подобное, люди должны испытывать недовольство, гнев от того, как к ним относится авторитарное правительство. До января 2011 на Западе существовало широко распространенное мнение, согласно которому арабы отличаются от остального мира, потому что ввиду арабской культуры или мусульманской религии населению арабских стран приходилось мириться с диктатурой, и в культурном отношении оно долго оставалось пассивным. Но если посмотреть на происходящее в Сирии, где мы уже в течение 18 месяцев наблюдаем гражданскую войну, становится ясно, что это мнение было ошибочным. Происходящее в данный момент – это точка отсчета. Народы Европы и в первую очередь Англии, обрели демократию путем сопротивления власти короля и борьбой за свои права, в конечном итоге победив.

Естественно, настоящая демократия для Египта, Туниса и Ливии – это отдаленная перспектива. Одной из причин написания указанной книги было показать людям на Западе, как трудно строятся институты демократии. Начальный переходный период – это самый легкий этап. Создание политических партий, юридической системы и культуры соглашений занимает намного больше времени… Но нужно с чего-то начинать. И без первичной мобилизации масс это невозможно.

В: В большинстве арабских стран, переживших революцию, до нее существовала сильная государственная власть. Государство рассыпалось на части. Является ли это знаком того, что трех столпов, по Вашей теории, необходимых для создания стабильного и динамичного общества, в данных странах больше нет?

О: Все страны индивидуальны. Такой аргумент справедлив в случае с Ливией. Каддафи полностью лишил страну каких-либо государственных институтов, поэтому там нет государства. Исключительно государство должно монопольно и легитимно владеть правом на применение насильственных мер, ничего подобного в Ливии нет. Но Египет – это еще государство. В этом как раз и состоит часть египетских проблем: это страна с глубоко укоренившейся системой государства, нетронутой армией. Эти силы остаются значимыми, как это было и в истории Турции. Сирию также ожидают большие проблемы,- если свергнут Асада, за этим последует демонтаж государства. В Йемене никогда не было сильного централизованного государства. Нет таких проблем и в Тунисе, относительно небольшой стране с сильной национальной идентификацией.

Основная трудность либеральной демократии в данном регионе состоит, без сомнения, в подъеме исламизма. Исторически, религия всегда была важным источником политической самоидентификации и мобилизации. Поэтому не стоит удивляться тому, что на Ближнем востоке демократия приходит таким образом. Опасения всего мира вызывает тот факт, что либеральная демократия плохо совместима с салафизмом и другими радикальными проявлениями ислама. На данном этапе никто не может дать точного прогноза действиям Братьев Мусульман в Египте. Иногда они тревожат, иногда обнадеживают. Это настоящая дилемма. Никому не хотелось бы стать свидетелем создания нового теократического государства по типу иранского или саудовского, но пока еще рано говорить об этом.

В: Вы полагаете, что католическая церковь сыграла ключевую роль в становлении власти закона в Европе. Это особенность Старого континента?

О : Совсем нет. Единственной цивилизацией, в которой власть закона не берет свое начало из религии, — это Китай, в котором никогда не было государственной религии. Но в мусульманском мире и Индии религия стояла у истоков правопорядка, так же как в иудаизме и христианстве на Западе. Любопытно, если посмотреть на названия исламистских партий, в них всегда присутствует слово «справедливость», как например Партия справедливости и развития Марокко. Справедливость понимается в шариате как стремление к законности. Мы склонны ассоциировать шариат с крайними мерами наказания, практикуемыми в Саудовской Аравии или Талибаном в Афганистане. Но на самом деле во многих мусульманских странах стремление к справедливости аналогично требованию того, чтобы правители государств уважали закон. Возьмем пример Боко Харам (радикальная исламистская группировка) в Нигерии, одной из самых коррумпированных стран мира, где руководство без стыда разворовывает народные богатства. Конечно, их акции приняли очень жестокий характер. Но стремление к победе шариата сродни идеям западных христиан заставить своих правителей подчиняться более строгим моральным законам и не позволять им делать все, что они хотят. Конечно эти правила значительно отличаются в том, что касается прав женщин и др. Но по сути, ситуация та же самая: люди хотят ограничить власть вождей. В этом плане шариат мог бы играть положительную роль.

Конституция Ирана 1979 года не так плоха сама по себе, кроме главы, определяющей статус Совета стражей революции и роль Вождя, что делает восьмую главу очень недемократичной. В ней предусматривается также деятельность религиозных судов, и если бы они существовали наряду с гражданскими судами, все было бы не так плохо. Закон играет важную роль для противостояния тирании правительств. Это так же верно для мусульманского мира, как и для стран Запада.

В: Вы утверждаете, что религия сыграла существенную роль в становлении власти закона во всем мире кроме Китая. Почему кроме Китая?

О: На христианском западе, в мусульманском мире и в Индии религия всегда служила противовесом государственной власти. Во всех этих трех цивилизациях право существовало под контролем не государства, а религии. Именно данный факт лежит в основе становления законовластия на Западе. Хотя история западных стран уникальна, сначала появилась власть закона, она предшествовала созданию первого сильного государства. Именно поэтому Германия смогла объединиться только в 1870 г.: ранее законы Священной Римской Империи служили препятствием объединению.

В Китае же никогда не было сильных религиозных элит, способных помешать императору. Там не было разделения правового механизма. В Китае государство образовалось само по себе. Оно не давало обществу сформировать группы, способные противостоять власти. Такой порядок превалировал все 2000 лет китайской истории.

Сейчас, когда Китай переживает период бурного экономического роста, ситуация очень сильно меняется. Неожиданно на государственном ландшафте появляются новые социальные группы. Этот слой возник в результате капиталистического развития: бизнес и средний класс, образованные люди, зарегистрированные на Sina Weibo, китайском аналоге Твиттера… И они пришли в движение.

В данном отношении показателен пример с крушением скоростного поезда: правительство вложило миллиарды в проект скоростной железной дороги. Катастрофа произошла почти сразу после пуска в эксплуатацию, и первым шагом правительства было закопать вагоны потерпевшего крушение поезда, чтобы население ничего об этом не узнало. Но люди начали обсуждать указанное событие, пересылать фотографии через Weibo и таким образом заставили власти изменить свое решение.

Хотя в истории Китая почти не было организованных социальных протестов, модернизация способствовала созданию новой социальной группы, изменивший расклад для правительства страны. Глобализация здесь играет основную роль: Китай, в отличие от Северной Кореи, хочет быть частью этого мира. Интересный факт: 90% членов Центрального Комитета Коммунистической партии Китая держат свои семьи и сбережения за рубежом. Они видят альтернативу существующему строю. Несмотря на длительный период централизованной государственной власти в Китае, есть основания думать, что страну ждет не слишком стабильное будущее.

В: Год назад Вы говорили о том, что Китай стоит на распутье. Что Вы под этим подразумеваете?

О : Дело Бо Силая (руководителя высокого ранга, исключенного из Коммунистической партии за коррупцию) обнажает структурную слабость китайской системы. Один из факторов, почему авторитарное правительство Китая функционирует все же лучше, чем правительство Мубарака или Каддафи состоит в том, что оно лучше институализировано. Оно подчиняется определенным правилам: мандат выдается на 10 лет, возрастное ограничение для состава Политбюро 67 лет и т.д. Дело Бо Силая показывает ограниченность этой системы. Одной из причин, по которой власти хотели избавиться от Бо Силая, была его харизматичность, дающая новую жизнь революционным песням эпохи Мао, что создавало популистскую базу, способную однажды разрушить систему. В этом и состоит ее слабость: современные китайские руководители пережили Культурную революцию и не хотят ее возврата. Но после того, как они уйдут, у нас нет никакой гарантии, что не появится новый Мао.

Китай – огромная страна, где всегда существовала проблема доступа к информации. Император не знал о том, что происходит в провинциях. Точно такая же проблема и у Коммунистической партии Китая, при отсутствии свободных средств массовой информации, местных выборов, невозможно знать, о чем думает народ. Они компенсируют это механизмами контроля, что и будет одной из причин, по которой система рано или поздно взорвется. Экономический рост замедляется, правительство не имеет точной информации о том, что реально происходит на местах, так как руководители регионов склонны обманывать о текущем положении дел. Люди не верят статистике.

В Китае 50 000 сотрудников следят за интернетом, отчасти с репрессивной целью, но в основном, чтобы донести до правительства информацию, о чем думает население, чтобы оно не теряло связи с реальностью.

В: Вы упомянули социальные сети. В данном контексте они играют какую-то роль?

О: Конечно. Постепенно, с ростом уровня образования, люди получают доступ к технологиям, социальные сети становятся проводниками информации в национальном масштабе. Технологии облегчают появление национального сознания, несуществующего во времена подконтрольных средств массовой информации при коммунистическом режиме. История железнодорожной катастрофы — тому пример. Правительство было вынуждено откопать вагоны и начать расследование. Естественно, реальные виновники катастрофы избежали наказания, для этого есть множество способов. Но факт остается интересным. Такое не могло бы произойти еще десять лет назад.

В: За кого Вы будете голосовать на президентских выборах в Америке?

О: Я проголосую за Обаму. В некотором отношении он меня разочаровал. Но республиканская партия проявляет такую узость идеологии, что я ни в коем случае не могу за нее голосовать.

В: Четыре года назад Вы тоже голосовали за Обаму?

О: Да.

В: В своих работах Вы обращаетесь к биологии и психологии эволюции. Это необычно для специалиста в области политических наук. Что Вам это дает?

О: Многие специалисты в области социальных наук совсем не интересуются естественными науками. Они считают, что общественные институты – производная социума и биология здесь ни при чем. Я думаю, что это не так. Все мы обладаем свойствами, генетическим наследием, которые делают наше поведение отчасти прогнозируемым. Поэтому в своей книге я начинаю с биологии. Постулат о том, что человек – существо общественное, принят как аксиома, но эта естественная социализация подразумевает естественное предпочтение своим биологическим родителям и знакомым. Эту модель поведения не нужно воспитывать: она естественная, врожденная и не зависит от происхождения человека.

В некоторой степени, это проблема современной политики: мы не хотим, чтобы люди следовали такой модели поведения. Мы запрещаем политикам покровительствовать своим избирателям, это называется коррупцией. Мы хотим, чтобы они относились ко всем на основе равенства. Такая проблема стоит перед каждой политической системой. Наше естественное желание — дать преимущества своей семье и друзьям. Невозможно построить современную политическую систему и Государство, не преодолев эту тенденцию. Китай рано вошел в категорию современных государств, 2.000 лет назад, введя обязательные экзамены для назначаемых функционеров. Турки захватывали на Балканах христианских детей и воспитывали их мусульманами, обрывая семейные связи и делая их абсолютно лояльными государству, благодаря чему они покончили с влиятельной родовой системой, существовавшей ранее. История развития политики модерна как раз и состоит из проведения всех этих стратегий, направленных на преодоление нашей естественной тенденции покровительства своим ближним.

В:  Что Вы думаете о ситуации в Европе?

О: Очевидно, что в структуре Европейского Союза много уязвимых мест: принятие решений зависит от общего консенсуса, тогда как слишком большое число участников обладают правом вето, это затрудняет эффективное принятие решений. Европейские государства сильны сами по себе, но надгосударственная структура Европейского Союза слаба. Не представляю, каким образом Европа сможет создать бюджетный союз, которого так желает Германия. Система должна быть более гибкой.

Греции нужно было выйти из зоны евро два года назад. Тогда еще можно было избежать развала всей системы. Сейчас сделать это очень трудно. В конце концов, Германия будет вынуждена спасать все страны, испытывающие трудности. У нее не будет другого выбора.

Интервью  Мэрлоу Худ

Бывший американский министр иностранных дел Генри Кисcинджер  о беспорядках на Ближнем Востоке и страхе перед новой войной в интервью популярному немецкому изданию Бильд.

Перевод сделан переводческой артелью «Северная коза»

___________________________________________________________________

 Я всегда смотрел на Арабскую весну критически

 Он был советником по национальной безопасности, министром иностранных дел США (1973-1977), и сегодня по-прежнему считается одной из самых незаурядных голов международной политики.

«Бильд» встретился с Генри Киссинджером для интервью в отеле дворцового комплекса Груневальд в Берлине.

 Бильд: В Ливии убит посол США, в Египте, Йемене, Судане разъяренный сброд атакует западные посольства, есть убитые и сотни раненых. Нам следует бояться новой войны?

Генри Киссинджер: Прежде всего, нам следует понимать, что движение арабского мира в направлении демократии – очень медленный процесс. Ведь почти невозможно, чтобы политические партии, защищающие законы шариата, стали вдруг демократическими. И в настоящий момент в этом главная проблема, будем откровенны.

Бильд: Это значит, что ислам и демократия несовместимы?

 Киссинджер: Этого я не говорил. Но, согласитесь, когда государство и религия практически нераздельны, когда настаивают на том, что государство идентично религии, почти невозможно развиваться иным взглядам. В конце концов, это же абсурдно, чтобы какое-то маленькое видео, о котором в Америке никто и не знал, о котором ничего не было известно правительству США, вызвало такой всплеск насилия!

Бильд: Президент США Обама, в отличие от своего предшественника Джорджа Буша, пришел к арабским государствам с распростертыми объятиями. Когда же смотришь на ненависть, которая полыхает сегодня, эта стратегия кажется потерпевшей полный провал…

 Киссинджер: Буш тоже был очень открыт для хороших отношений с арабским миром, хотя часто этот факт, по ошибке, не признается. Обама сделал соответствующие шаги. Теперь должен прийти сигнал со исламской стороны.

Бильд: Кажется, что США позволяют себе делать, все что им заблагорассудится, и за это их ненавидят в исламском мире. Такова участь Америки?

Киссинджер: Цель внешней политики не в том, чтобы тебя полюбили, а в том, чтобы находить почву для общих интересов и совместных действий. Кроме того, атакуют не только США, а, как показывает нападение на немецкое посольство в Судане, также другие западные государства.

 Бильд: Многие говорят, что так называемая «арабская весна» превратилась в «исламистскую зиму». Вы тоже так считаете?

 Киссинджер: Я никогда не воспринимал «арабскую весну» так, как ее видели в других частях западного мира. Взять, например, Египет: там 75 процентов избирателей проголосовали за «братьев-мусульман» и радикальных исламистов. Это не значит, что с Египтом нельзя иметь хороших отношений. У меня, в бытность на посту министра, были очень хорошие отношения с президентом Садатом, и это было и есть в интересах обоих наших государств. Но, тем не менее, наши общества живут не совсем одинаковыми ценностями.

Бильд: Вы активно содействуете восстановлению Берлинского городского дворца. Почему он так лег Вам на сердце?

 Киссинджер: Я побывал в Берлине впервые в 1946 году, еще молодым человеком. Тогда Городской дворец был грудой обломков. Позднее я увидел на картинах, как дворец выглядел в 19 веке. Когда затем я приехал с визитом в 1993 году, как раз установили макет дворца. Меня это очень тронуло, и я осознал, каким важным символом был этот дворец.

 Бильд: Символом чего?

 Киссинджер: Для меня это символ истории и будущего Германии. Он воспитывает особую форму патриотизма и самоотверженности. Меня очень впечатлило участие в «Обществе содействия» этому необычному проекту, и я поддерживаю его с удовольствием.

 Бильд: Берлин считается сегодня одним из интереснейших городов мира и притягивает миллионы туристов. Что Вы чувствуете, находясь сегодня здесь?

Киссинджер: Когда я был здесь в первый раз, Берлин лежал в руинах. Я еще помню, что в городе не было ни одного дерева, потому что все деревья были вырублены на дрова, чтобы пережить зиму. Сегодня Берлин – это как бы столица Европы 21 века. Я бываю здесь два-три раза в год. Два года назад мы с внуком проехались на лодке по Шпрее. И почти каждый раз, бывая в Берлине, я иду в музей.

Бильд: Вы в прошлую пятницу в пробыли у канцлера целый час. О чем Вы говорили?

Киссинджер: О! Обо всем. Мы — старые друзья. Я знаю ее много лет и всегда восхищаюсь ею.

Бильд: В субботу Вы побывали в своем родном городе Фюрте на футбольном матче любимого клуба «Гройтер Фюрт» с «Шальке» (0:2, прим.ред.). Вы все еще за них болеете?

Киссинджер: Да, уже 75 лет. Это связь с моей молодостью. Посольство ФРГ в Вашингтоне регулярно сообщало мне счет, когда они играли, в течение многих лет, и я всегда говорил, что если они войдут в первую лигу, я приду на стадион!

Бильд: Как часто Вы навещаете свою малую историческую родину?

Киссинджер: Я был там много раз, и вот, только недавно опять – со своим сыном и двумя внуками. Я хотел им показать, где я родился и вырос, показать им могилу моего деда.

Бильд: Вам 89 лет, Вы все еще путешествуете по миру и у вас напряженный график на весь год. Как Вы умудряетесь поддерживать такую отличную форму?

Киссинджер: А что, похоже что я в форме? А вот мой врач считает иначе (смеется). В чем-то он прав, мои родители дожили до 98. Видимо, у меня просто хорошая наследственность. Ну вот, Берлинский дворец закончат к 2018, и это веская причина дожить, как минимум, до этого времени.