Генерал Иван Ласкин рассказал, как он брал в плен Паулюса

Паулюс в плену

Публикации к 70-летию Сталинградской битвы

Читайте также:

«19 ноября 1942 года началась операция «УРАН»: от обороны – к наступлению!»

«Сталинградская битва: Филиппов и Филиппенко – два героя боёв за Калач»

«Взгляд на Сталинградскую битву из генштаба сухопутных сил Германии»

Генерал-лейтенант Иван Андреевич Ласкин в боях в Сталинграде был начальником штаба 64-й армии. Именно он возглавил группу советских офицеров, прибывших в штаб фельдмаршала Паулюса для его пленения и принятия капитуляции немецких войск.

Иван Андреевич рассказал об этих событиях в своей книге «На пути к перелому». (М.: Воениздат, 1977):

——————————————————————————————————————
От пленных нам стало известно, что штаб 6-й немецкой армии находится в южной группе войск и расположился в большом неразрушенном доме на большой площади в центре города.

…советские воины, горя стремлением быстрее уничтожить остатки фашистских войск и непременно быть активными участниками освобождения города, смело рвались вперёд и настойчиво штурмовали один за другим вражеские опорные пункты. 38-я морская стрелковая бригада полковника И. А. Бурмакова с приданным ей 329-м инженерным батальоном, наступая по улицам в центре города, встретила особо упорное огневое сопротивление на улицах Ломоносова и у площади Павших борцов. Захваченные здесь пленные показали, что они прикрывают подходы к большому зданию, в подвале которого размещаются штаб и командующий 6-й армией. Командир бригады И. А. Бурмаков решил в течение ночи окружить это здание. К 6 часам утра 31 января эта цель силами бригады и 329-го инженерного батальона в основном была достигнута.

Генерал Ласкин (справа) и фельдмаршал Паулюс

Генерал Ласкин (справа) и фельдмаршал Паулюс

…В ту длинную зимнюю ночь в штабе 6-й немецкой армии, как потом стало известно, происходили следующие события. Поздно вечером Паулюс собрал ближайших своих помощников и снова подтвердил им свое решение о том, что за все действия войск северной группы и их последствия всю ответственность несет командир 11-го армейского корпуса генерал-лейтенант Штреккер, а за действия южной группы — командир 71-й пехотной дивизии генерал-майор Росске. По управлению армии все вопросы решает начальник штаба генерал-лейтенант Шмидт.


Хотя фактически Паулюс продолжал руководить штабом армии и войсками южной группы, все же этим решением он как бы полностью отстранял себя от командования армией и от возможных переговоров с советским командованием о капитуляции. Он не хотел формально связывать свое имя с этим актом. А за несколько часов до этого Паулюс по предложению начальника штаба Шмидта направил Гитлеру телеграмму следующего содержания: «6-я армия, верная присяге Германии, сознавая свою высокую ответственность и воинскую задачу, до последнего человека и до последнего патрона удерживает позиции за фюрера и отечество». И может быть, отчасти благодаря этой угоднической телеграмме произошло любопытное последующее событие. Через несколько часов начальник штаба армии генерал-лейтенант Шмидт подал командующему телеграмму Гитлера о том, что Паулюс производится в генерал-фельдмаршалы, и поздравил его с этим высшим полководческим чином.
Прочитав телеграмму, Паулюс, как свидетельствует его адъютант полковник Адам, задумался, а потом сказал, что телеграмма, вероятно, должна означать приказ о самоубийстве, потому что фельдмаршалы в плен сдаваться не должны, однако такого удовольствия он фюреру не доставит, так как это будет поводом свалить всю вину за поражение на него, фельдмаршала.
А вслед за этим генерал Росске — командующий южной группой войск — доложил Паулюсу и начальнику штаба армии Шмидту о том, что русские приближаются к штабу армии и что войска южной группы больше не в состоянии оказывать сопротивление. Настал конец борьбы в окружении.
В предутренний час 31 января два этих ответственных немецких генерала и фельдмаршал Паулюс пришли к неизбежному и единственно возможному выводу о необходимости капитулировать.


Около семи часов утра по распоряжению генерал-лейтенанта Шмидта из подвала универмага вышел офицер — переводчик штаба — и поднял белый флаг. Находившийся на наблюдательном пункте командира 2-го мотострелкового батальона начальник оперативного отделения штаба 38-й мотострелковой бригады старший лейтенант Ф. М. Ильченко приказал прекратить огонь и вместе с офицером связи бригады лейтенантом А. И. Межирко, переводчиком и несколькими автоматчиками направился к зданию универмага.
Немецкий офицер заявил, что их командование просит на переговоры высшего начальника. Ильченко взял на себя инициативу осуществить это дело. Он и горстка его людей вместе с немецким переводчиком спустились в подвал универмага. А через несколько минут подошли туда заместители командиров батальонов по политической части Н. Ф. Гриценко, Л. П. Морозов и Н. Е. Рыбак.
Старший лейтенант Ф. М. Ильченко был принят начальником штаба армии Шмидтом и командующим южной группой войск Росске. Они заявили, что готовы начать переговоры о капитуляции, но официально будут вести их только с представителями более высокого ранга, и тут же попросили, чтобы русские прекратили артиллерийский огонь.
О результатах первых предварительных переговоров с немецкими генералами Ильченко по телефону доложил командиру бригады полковнику И. А. Бурмакову, а тот — командующему 64-й армией генералу М. С. Шумилову.
…В 7 часов 40 минут 31 января меня и моего заместителя по политической части подполковника Б. И. Мутовина вызвал командующий армией генерал М. С. Шумилов. В его домике находился член Военного совета армия бригадный комиссар З. Т. Сердюк.
…В этот момент задребезжал телефонный звонок, и в трубке, которую поднял командарм, послышался голос полковника Бурмакова. Он снова докладывал, что, по сообщению старшего лейтенанта Ильченко, немецкое командование принципиально готово пойти на переговоры о капитуляции, однако вести их согласно только с официальным представителем штаба Донского фронта. Бурмаков просил указаний на дальнейшие действия.
— Для ведения переговоров с немецким командованием выезжает начальник штаба армии генерал Ласкин, — сказал М. С. Шумилов.
В район боевых действий сразу же выехали подполковник Б. И. Мутовин и начальник разведки. Маршрут их следования к фронту проходил через вспомогательный пункт управления армии, и находившийся там начальник оперативного отдела штаба армии полковник Г. С. Лукин, узнав о цели поездки офицеров, присоединился к ним.
Для лучшего понимания обстановки важно знать, как действовала группа подполковника Б. И. Мутовина, которая к этому времени уже находилась в штабе Паулюса. Вот как об этом рассказывает сам Мутовин:
«В 8 часов 15 минут мы подъехали к площади Павших борцов и сразу направились к зданию универмага. Из окон его и дверей высовывались жерла пушек и пулеметов, из которых еще минут 20 тому назад немцы вели убийственный огонь. Но было видно, что враг и сейчас ощетинился и готов в любую минуту открыть его вновь. Охрану штаба несли вооруженные автоматами эсэсовцы. Они и скопившиеся здесь офицеры готовы были защищать штаб и фельдмаршала. Нас встретил первый адъютант Паулюса полковник Адам и провел в комнату начальника штаба армии генерал-лейтенанта Шмидта. Здесь мы увидели и других генералов, в том числе генерал-майора Росске, который теперь являлся командующим южной группой войск.
Сообщив генералам Шмидту и Росске о нас как о советской делегации, я назвал себя комиссаром. Слово «комиссар» всех их, кажется, испугало, они заметно стушевались.
В этот момент к нашей группе подошли находившиеся в этой же комнате подполковник Винокур и старший лейтенант Ильченко. Мы потребовали от генерала Шмидта и всех находившихся здесь немцев сдать нам личное оружие и обеспечить встречу с Паулюсом. Генералы начали класть пистолеты на стол. А в отношении встречи с Паулюсом Шмидт ответил, что тот нездоров и армией в данное время не командует. Все переговоры о капитуляции он поручил вести начальнику штаба армии и генералу Росске. На повторное наше требование, чтобы Паулюс принял нашу делегацию, Шмидт твердо сказал, что командующий делегацию Припять не может, а далее заявил, что они могут вести официальные переговоры только с представителем от генерала Рокоссовского в чине генерала.
Мы передали, что такой генерал через несколько минут прибудет, а пока будет вести переговоры паша делегация. Я предъявил ультимативные требования о прекращении огня и сложении оружия войсками. Основные наши требования Шмидтом и Росске были приняты. Но они носили только предварительный характер. До прибытия генерала Ласкина никто из нас к Паулюсу допущен не был.».


…Во внутреннем дворе универмага было много вооруженных автоматами солдат и офицеров. Одни стояли, другие сидели на каких-то вещах, третьи — приплясывали, стараясь согреться. А впереди особняком стояла полукругом цепочка рослых гитлеровцев с автоматами наизготовку и расстегнутыми кобурами на поясах — личная охрана Паулюса.
Примерно в 8 часов 50 минут мы были остановлены стеною этих рослых автоматчиков, преградивших нам путь. Идущему впереди меня старшему лейтенанту Латышеву пришлось уступить мне дорогу. Я назвал себя генералом Красной Армии и руками оттолкнул в сторону двух автоматчиков, стоявших на нашем пути. Можно было заметить, что эсэсовцы были уже не теми, какими были до своего поражения. Ни те, кого мы оттолкнули от тропы, ни их соседи с автоматами, ни те, кто стоял в глубине и приплясывал, не оказали нам никакого сопротивления. Мы спросили, где вход в штаб, и один офицер подвел нас к небольшой каменной лестнице, показал рукой в подвал. Мы спустились туда. Впереди меня теперь опять шел Латышев. Спустившись вниз, мы оказались в совершенно не освещенном полуподвале, где толпилось большое количество гитлеровцев. Окна были заложены мешками с песком, и лишь в небольшие щели между ними проскальзывали топкие лучи света. Кое-где мерцали, словно светлячки, огоньки карманных фонариков. Мы с вытянутыми вперед руками стали продвигаться вдоль стены. Я что-то сказал идущему впереди старшему лейтенанту Латышеву. Но получилось это, видимо, слишком громко. Комбат остановился и тихо сказал мне:
— Товарищ генерал, пожалуйста, тише. Тут ведь логово фашистов. Всего можно ожидать…


Нащупав в стене дверь, он открыл ее. И вот мы в большой полуподвальной комнате. И здесь низкие окна были заложены мешками с песком. Плавали облака табачного дыма. Посреди комнаты, которая слабо освещалась тускло горевшей керосиновой лампой, покрытой обгорелым бумажным абажуром, и огарком свечи, стоял длинный стол. У стола лицом к входу сидели и стояли несколько немцев. На плечах некоторых виднелись генеральские погоны. Между ними шел оживленный разговор. И видимо, поэтому никто из них не обратил на нас внимания. Всмотревшись в глубину комнаты, мы увидели человек пятнадцать гитлеровских солдат, сидевших на полу вдоль стен с телефонными аппаратами. Некоторые из них негромко вели телефонные переговоры. На полу вразброс лежали чемоданы, котелки и каски.
Поняв, что мы вошли в комнату какого-то большого начальника, я подошел поближе к столу и подал команду:
— Встать, руки вверх!
Находившиеся у стола офицеры встали и застыли. Но руки подняли лишь некоторые из них. Изможденные лица, напряженно выжидающие глаза. А большинство гитлеровцев, находившихся в глубине комнаты, команду вовсе не выполнили. Видимо, не слышали или не поняли ее. Поэтому я вторично скомандовал, но уже в более резкой форме. Так как справа и слева от меня на гитлеровцев были направлены стволы автоматов двух наших адъютантов, они поняли, с кем имеют дело, и все быстро вскочили с мест, замерли, подняв руки.
— Вы все пленены.
Стоявший за столом немецкий генерал щелкнул каблуками и, приложив руку к козырьку, представился:
— Генерал-лейтенант Шмидт, начальник штаба шестой армии… [325]
— Генерал-майор Ласкин, официальный ответственный представитель советского командования, — назвал я себя. — Уполномочен принять капитуляцию немецких войск.
Поочередно отрекомендовались и другие офицеры и генералы, стоявшие у стола.
Затем генерал Шмидт сказал, обращаясь ко мне:
— Ваше имя нам известно, и поэтому мы можем приступить к переговорам. Переговоры буду вести я и генерал-майор Росске — командир семьдесят первой пехотной дивизии.
Затем Шмидт сообщил, что оружие большинством офицеров штаба уже сдано по требованию советских офицеров, прибывших ранее, но все же еще раз предложил присутствующим передать оружие нашим офицерам.
Едва он успел закончить фразу, как из-за стола вышел вперед подтянутый, еще молодой генерал, уже называвший себя, и теперь уже на русском языке отрапортовал:
— Генерал-майор Росске, командующий южной группой войск. Господин фельдмаршал Паулюс передал мне все полномочия по ведению переговоров о капитуляции.
Мне этот фашистский генерал показался слишком заносчивым и высокомерным и захотелось осечь его.
— Собственно, господин генерал, — сказал я, — мы прибыли не вести переговоры о капитуляции, а принимать саму капитуляцию.
В этот момент ко мне подошли полковник Г. С. Лукин и подполковник Б. И. Мутовин и сообщили, что их группа и заместитель командира 38-й бригады по политической части подполковник Л. А. Винокур с генералами Шмидтом и Росске уже договорились о капитуляции, что с нашими требованиями немцы согласились, но до конца переговоры не доведены, поскольку немецкое командование ожидало прибытия представителя от командования фронта в звании генерала. Не могли они встретиться и с Паулюсом, который не захотел принять их, объясняя это тем, что он нездоров и в данное время армией не командует.
Я не мог этого не учесть и потому сказал немецким генералам:
— Мы хотели бы поговорить с господином Паулюсом лично.
Шмидт отрицательно качнул годовой:
— Это невозможно. Командующий шестой армией возведен в чин генерал-фельдмаршала, но в данное время армией не командует. К тому же сейчас он нездоров 0 все вопросы по ведению переговоров поручил решать мне — начальнику штаба — и генералу Росске.
Молнией мелькнула мысль: «А есть ли в подвале Паулюс вообще и жив ли он? Иначе почему он наотрез отказывался встретиться с нашими офицерами?»
— Где сейчас находится господин Паулюс? — спросил я Шмидта.
— Паулюс находится в другой комнате этого же подвала, — ответил Шмидт и зачем-то снова повторил, что ему присвоен чип генерал-фельдмаршала и что в данное время состояние здоровья его очень неважное.
Было понятно, что этим Шмидт намекал на необходимость соответствующего обращения с Паулюсом с нашей стороны.
Генералу Шмидту было предложено доложить фельдмаршалу о прибытии советской делегации и пригласить его в эту комнату для переговоров лично с ним. Шмидт направился к Паулюсу. Вместе с ним я направил и старшего лейтенанта Латышева, чтобы взять под охрану вход в помещение, где был Паулюс, и никого, кроме генерала Шмидта, в комнату не впускать и не выпускать из нее. Буквально через минуту комбат доложил, что немецкий часовой от охраны комнаты Паулюса отстранен и поставлен наш. Как потом я узнал, им оказался сержант Петр Алтухов. С ним вместе как ответственный за охрану Паулюса у двери находился и комбат Латышев.
Через несколько минут вернулся Шмидт.
— Фельдмаршал просит предоставить ему двадцать минут на приведение себя в порядок, — сообщил он, — а переговоры с вами поручает вести мне и Росске.
Убедившись, что Паулюс находится здесь, что вход к нему взят под нашу охрану, и согласившись с тем, что фельдмаршалу действительно неудобно сдаваться в плен в небрежном виде, мы предоставили ему это время и тут же предъявили генералам Шмидту и Росске требование немедленно отдать приказ всем окруженным под Сталинградом войскам прекратить огонь и всякое сопротивление.
— Гут, айн момент, — услужливо засуетился генерал Росске. [327]
И тут же последовало его распоряжение телефонистам передать в части приказ на прекращение огня.
Далее мы потребовали:
— организованно передать в распоряжение советского командования весь личный состав немецких войск, вооружение и всю боевую технику;
— передать все оперативные документы, в частности документы, исходящие от высшего немецкого командования;
— прекратить всякие радиопереговоры с высшими инстанциями;
— доложить содержание последних распоряжений Гитлера и командующего группой армий «Дон» фельдмаршала Манштейна для 6-й армии.
Короче говоря, нами велись не двусторонние переговоры об условиях капитуляции немцев, а предъявлялись категорические ультимативные требования о безоговорочной капитуляции, которые полностью принимались немецким командованием.
— Хотел бы сообщить господину генералу и господам офицерам, — сказал Шмидт, — что требование о передаче оперативных документов невыполнимо, так как все они сожжены. Радиопереговоры с высшим командованием уже не ведутся, поскольку все радиостанции выведены из строя огнем вашей артиллерии. — Генерал задумался, видимо перебирая в памяти наши требования, и добавил: — Что касается последних распоряжений Гитлера войскам шестой армии, то все они сводились к одному требованию — продолжать драться и удерживать позиции до последних возможностей. По поводу же распоряжений Гитлера Манштейну нам ничего не известно…
Затем генерал Шмидт также попросил прекратить огонь с нашей стороны.
Мы послали офицера 38-й бригады на ближайший наблюдательный пункт, чтобы доложить командующему армией генералу М. С. Шумилову о том, что переговоры начались и что немцы просят прекратить огонь на всем участке фронта.
…Поскольку зафиксированное на бумаге самим противником полное поражение немецких войск под Сталинградом представляло интерес, мы предложили генералу Росске написать короткий приказ об этом.
…Пока готовился приказ, мы через переводчика следили за ходом передаваемых по телефонам распоряжений войскам и установили пункты, где гитлеровцы должны складывать оружие, передавать технику и группировать пленных. Было принято решение временно офицеров от солдат не отделять. У здания универмага и в подвале появились новые группы наших солдат и офицеров. Командир бригады полковник Бурмаков стал энергично руководить разоружением собравшихся здесь офицеров.
Но вот генерал Росске представил нам подготовленный им последний приказ немецкого командования от 31 января. При этом он назвал этот приказ прощальным. Переводчик зачитал нам его на русском языке. Вот его содержание:

«Голод, холод, самовольная капитуляция отдельных частей… сделали для меня невозможным продолжать руководство боевыми действиями. Чтобы воспрепятствовать полной гибели моих солдат, чтобы принять на себя ответственность за этот миг, чтобы достичь человеческих условий для всех солдат и офицеров… решил я вступить с противником в переговоры о прекращении военных действий.
Человеческое обращение в плену и возможность вернуться домой после окончания войны гарантируется Союзом Советских Социалистических Республик.
6-я армия… полностью выполнила все задачи, возложенные на нее фюрером. Но такой конец ее — это сама судьба, которой должны покориться все солдаты.
Приказываю:
Немедленно сложить оружие. Солдаты и офицеры могут взять с собой все необходимые вещи…».
— В приказе есть большие неточности, — сказал я генералу [329] Росске. — Ведь главную свою задачу — разгромить советские войска под Сталинградом и захватить этот город — армия не выполнила.
Росске поморщился, приподнял вверх плечи и сказал:
— Солдаты воевали хорошо.
— И главное, — заметил я, — не говорится о выполнении важного нашего требования — всем организованно сдаться в плен.
Росске, видимо понимая свое положение, тут же абзац «немедленно сложить оружие» дополнил словами «и организованно сдаться в плен».
С этим приказом Росске незамедлительно в части выехали немецкие офицеры и некоторые представители нашей делегации. В части, которые продолжали упорно сопротивляться, направился начальник штаба 71-й немецкой пехотной дивизии и начальник разведки 64-й армии.
Одновременно передавались распоряжения и по телефонам о том, чтобы немецко-фашистские войска сложили оружие.
…мы решили немедленно войти в комнату Паулюса.
…Пятидесятитрехлетний фельдмаршал был выше среднего роста, худощавый, пожалуй излишне прямой, подтянутый, выхоленный. Сейчас лицо его было бледно. Он смотрел на нас усталыми глазами.
Я назвал себя и объявил его пленником. Паулюс подошел ко мне и, высоко подняв вверх правую руку, на скверном русском языке произнес:
— Фельдмаршал германской армии Паулюс сдается Красной Армии в плен.
Мы потребовали передать нам личное оружие. Паулюс ответил, что личного оружия он при себе не имеет, что его пистолет находится у адъютанта. Далее уже на немецком языке Паулюс почему-то счел необходимым и уместным сообщить, что звание фельдмаршала ему присвоено только 30 января, поэтому, мол, он новой формы одежды еще не имеет и представляется в форме генерал-полковника.
— Да вряд ли теперь новая форма мне и понадобится, — добавил он, как нам показалось, с горькой усмешкой.
Я потребовал предъявить документ, удостоверяющий личность командующего армией. Фельдмаршал заявил, что у него имеется только солдатская книжка, тут же вынул ее из внутреннего кармана кителя и подал мне.
Заглянув в книжку и не найдя в ней, кроме записи «Фридрих Паулюс», никаких других пометок, в том числе и фотокарточки, я вернул ее владельцу.
Потом наша делегация кратко обменялась мнениями по поводу сложившейся обстановки. Зная, что некоторые гитлеровские генералы уже совершали самоубийство, чтобы не попасть в плен, мы решили проверить карманы Паулюса. Это сделал подполковник Мутовин. Паулюс хотя вначале несколько и удивился, но все же воспринял процедуру как должное, не выразив возражения.
Сообщив Паулюсу, что наши ультимативные требования о капитуляции немецких войск генералами Шмидтом и Росске выполнены только в отношении южной группы войск, мы потребовали от него немедленно отдать приказ о прекращении огня войсками северной группы 6-й армии и сдаче ее войск в плен. Паулюс ответил, что о всех условиях капитуляции он проинформирован начальником штаба и с ними согласен. Относительно капитуляции северной группы он заявил, что его армия рассечена на две изолированные группы, не имеет связи с северной группой и что в таких условиях единое командование всей армии невозможно.
— Поэтому, — сказал Паулюс, — я снял с себя обязанности командующего армией и поручил командование северной боевой группой командиру одиннадцатого армейского корпуса генералу Штреккеру и южной — командиру семьдесят первой пехотной дивизии генерал-майору Росске. Следовательно, вопрос о капитуляции должен решаться командующим каждой группой в отдельности, а по штабу армии — его начальником генерал-лейтенантом Шмидтом.
…В разговоре с нами, в отличие от генерала Шмидта, который на каждый наш вопрос или требование реагировал недоверчиво, тревожно, Паулюс держал себя внешне спокойно. И наши офицеры и солдаты вели себя безукоризненно выдержанно. Они чувствовали в себе силу и действовали уверенно и спокойно.


…Мы вышли из подвала во двор универмага. Немецкой охраны здесь уже не было. Ее обезоружили и пленили наши воины.
…Паулюс, увидев в непосредственной от себя близости советских бойцов, слегка кивнул им головой.
Красноармейцы ликовали, во дворе гремело наше могучее русское «ура!».
… Паулюс сказал, что он не хотел бы ехать в первой машине, так как все поле вокруг этого здания заминировано.

…Наши красноармейцы небольшими группами и даже в одиночку конвоировали колонны пленных немцев, потерявших всякий воинский вид. Обутые в эрзац-валенки, накрытые и обмотанные полотенцами и женскими платками, обросшие бородами, на которых застыли сосульки, они были похожи на дикарей. С безучастным видом пленные шагали по снежным тропам и вдоль обочины дороги. Всю эту картину наблюдал и Паулюс. И когда наша машина подошла совсем близко к одной из таких колонн, я дал знак водителю замедлить ход, чтобы заставить фельдмаршала лучше увидеть своих вояк, которые всего несколько часов назад еще стреляли в нас, выполняя приказ командующего.
Паулюс уныло посматривал на шагавших пленных, печально покачивал головой и еще более серел.
— Вы неважно выглядите, господин фельдмаршал, — заметил я.
— Да, — согласился Паулюс. — Это ужасно… Позорная капитуляция, страшная трагедия солдат. А ведь до сих пор шестая армия считалась лучшей сухопутной армией вермахта…
В полдень мы въехали в Бекетовку и остановились у домика, где находился генерал М. С. Шумилов.
Предупредив Паулюса и Шмидта о том, что им предстоит встреча с командующим 64-й армией, мы направились в домик.
В комнате командарма было человек десять наших военачальников, в том числе заместитель командующего Донским фронтом генерал-лейтенант К. П. Трубников и первый секретарь Сталинградского обкома ВКП(б) — член Военного совета фронта А. С. Чуянов.
Я доложил командарму, что боевое задание по принятию капитуляции южной группировки немецких войск и пленению командующего 6-й армией и его штаба выполнено и что командование немецкой армии отказалось, однако, отдать приказ генералу Штреккеру о капитуляции войск северной группы.
Затем генералу М. С. Шумилову представился Паулюс, Вскинув правую руку вперед и вверх, он сказал по-русски:

— Фельдмаршал германской армии Паулюс сдался войскам Красной Армии в плен.
Я заметил, что руки его дрожат, левая часть лица нервно дергается. Во всем его поведении чувствовалась растерянность.
За ним назвал себя генерал-лейтенант Шмидт. В его глазах был испуг. Встретившись впервые с группой советских генералов, он с тревогой поглядывал то на одного, то на другого из них.
Командарм М. С. Шумилов был внешне суров и как-то по-особому торжествен. Он предложил Паулюсу и Шмидту раздеться. Пока полковник Адам подхватывал их шинели, генерал Шумилов довольно громко сказал:
— Вас пленили войска шестьдесят четвертой армии, которые дрались с вашей шестой и четвертой танковой армиями, Начиная от Дона, Аксая и до конца битвы под Сталинградом. Вы хотели нас окружить и разбить. Но окружили и разбили мы вас…
… фельдмаршал Паулюс, генерал Шмидт и полковник Адам были приглашены на обед.
…За столом Паулюс весьма осторожно прикасался и к содержимому в бокале, и к еде. На вопрос Шумилова, почему фельдмаршал так осторожен к пище, Паулюс ответил, что за последнее время он очень мало ел и сейчас боится перегрузить желудок.
…После обеда Паулюс, Шмидт и Адам были отправлены в штаб Донского фронта.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

11 комментариев к записи “Генерал Иван Ласкин рассказал, как он брал в плен Паулюса”

  1. […] Парад победы в Сталинграде — Волгограде 2 февраля 2013 года, посвящённый 70-летию Победы Советской армии в Сталинградской битве. Он прошёл на площади павших Борцов, рядом с которой 31 января 1943 года был пленён в своём штабе фельдмаршал Паулюс. […]

  2. […] в плен 31 января 1943 года, о чем писалось в публикации «Генерал Иван Ласкин рассказал, как он брал в плен Паул…, а 2 февраля капитулировала последняя, северная […]

  3. Для тех
    кому уже исполнилось
    120 лет!
    Иван Хренов-Российский
    http://www.Prozim.ru
    E-mail: Ivan.hrenov@bk.ru

    «Есть мнение»,
    что целесообразно заключить между Украиной и Россией
    «Комплексный Ресурсный договор»
    Известно, что Россия и Украина ведут переговоры о пересмотре подписанного 19 января 2009 г. долгосрочного соглашения о поставках российского газа на Украину, которую не устраивает цена на газ, закрепленная в документе. Россия готова ее пересмотреть.
    Украина, как и прежде, нуждается в российском природном ресурсе — газе.
    В связи с изменившейся 21 марта 2014 года геополитической обстановкой на Юге этих стран, теперь и Россия нуждается в украинских природных ресурсах (днепровской воде, электроэнергии, соли) и в услуге по транзиту российского газа для Крыма.
    Учитывая изменившиеся обстоятельства, возникла объективная необходимость в заключении между Украиной и Россией нового комплексного Ресурсного договора, основанного на двустороннем взаимном ресурсном обеспечении: «вода – газ – эл. энергия».
    Новый, «Комплексный Ресурсный договор» должен увязывать в качественном, количественном, режимном и ценовом отношениях взаимовыгодный ресурсообмен между Украиной и Россией на длительный срок с применением перекрёстного финансового взаимозачета по разным поставленным ресурсам и оказанным при этом услугам.
    Гражданин СССР – РФ.
    «Иван Хренов-Российский» — «Ivan Hrenov-Rus»
    «Личное мнение по некоторым аспектам
    общественно-политического устройства России».
    1998 – 2014 года.

  4. Иван Коврыжкин
    (детский роман)

    Глава 1
    Семья
    Дед Демьян
    Род Коврыжкиных довольно старинный. В живых (по линии самого младшего — Ивана) он насчитывает пять поколений: прадед с прабабкой, дед с бабкой, отец с матерью, их пятеро детей да внук Иван от старшей дочери. Итого двенадцать душ, и это только по родовой веточке Степана Коврыжкина – старшего сына деда, Ивана Демьяновича Коврыжкина – тоже старшего сына прадеда – Демьяна Афанасьевича Коврыжкина. Если же сосчитать всех обитателей родового дерева, хотя бы до троюродного уровня родства, то народу бы хватило на полстаницы, да и ещё на пару хуторов! Главой всего этого племени, из ныне здравствующих, непререкаемо считался прадед Демьян. Демьян происходил из старинного казачьего рода. По его рассказам предки Коврыжкиных образовали казачьи поселения на Северном Кавказе задолго до переселения сюда запорожских казаков по Указу Екатерины II, ещё в «допетровские» времена.
    Коврыжкины происходили из беглых крепостных русских крестьян Новгородщины, где, говорят, и по сею пору, существует заброшенная деревенька Коврыжкино.
    Жители тех новгородских и других мест Руси были наслышаны о «земле обетованной» от торгового люда но, переселяться из родных мест не решались. А как вышел «Указ о крепости» вольных крестьян за боярским сословием, самые отчаянные из них раздумывать не стали и сбежали с ближайшими оказиями в торговых обозах. Таких переселенцев в ту пору так и прозвали «Обозниками». Позднее, некоторые из них, которые дошли до реки Терек (ныне Терский район), так и по фамилии стали «Обозины».
    Коврыжкиных в горы не потянуло, они обосновались в степных местах поймы реки Кубань и её притоков, на территории нынешней станицы Ивановской. Из русской глубинки они принесли на Северный Кавказ свою культуру и обычаи. Влияние культуры и обычаев коренных народов на них было незначительно. В их речи словарный запас на много превосходил местные и в пополнении практически не нуждался. Кроме того, гортанное местное произношение оказалось труднодоступно русской речи. Позднее, с появлением украинцев на Кубани, благотворное взаимное проникновение языков и культур оказалось более значительным. Появилась особая, кубанская казачья культура. И речь, этакая русско-украинская. От самих казаков шутя, можно услышать: «у нас ни русская и ни украинская речь, мы «балакаем» по своему, по-кубански».
    И это вовсе не плохо. К тому же, не стало повода для таких неказистых признаков различия между братскими украинским и русским народами, как то: «кияне» (Киевская Рус) – «москали» (Русь Московская), «хохлы» (украинское простонародье) – «кацапы» (простонародье русское), «малоросс» (украинец) – «великоросс (русский) и тому подобных.
    «ОДА», 14 лет.
    19.05.2015 года

    Иван Коврыжкин
    (детский роман)

    Глава 2
    Пятихатка
    Демьяну от его родителей досталась довольно большая хата с подворьем на самом берегу большого пруда с родниковой водой. Берега пруда густо затянуло камышом и рагозой. Кроме Демьянова дома поблизости, в полверсты располагались ещё четыре дома мало чем отличавшиеся от первого. Дома были построены давно и почти одновременно ещё дедом Демьяна и его четырьмя старшими братьями – участниками русско-турецкой войны. По семейному приданию братья-герои вернулись из последнего похода с богатыми трофеями и, как многие участники этой компании, царским Указом получили земельный надел, где и обосновались домами. Выделенная им местность была вся рассечена родниковыми прудами, сообщающимися между собой протоками. Так, что дома оказались как бы на островках, соединённых насыпными дамбами. Садово-огородные угодья Коврыжкиных располагались по берегам прудов на земле, отвоёванной у прибрежных зарослей. Основанный на этих пяти хатах хутор — «Пятихатка», как его называют и по сей день, расположен, от ближайшей крупной станицы, в пяти верстах, меньше часу пешего ходу.
    Прадеду Демьяну, самому старшему из детей его семьи, уже девяносто восемь лет. Дома по семейной традиции от отца передавались старшему сыну, так что в соседях прадеда Демьяна в «Пятихатке» оказалась уже родня не ближе чем на троюродном уровне. Его троюродные братья – хозяева остальных домов «Пятихатки», все ещё живы, хоть и младше Демьяна, но и им уже перевалило за восемьдесят.
    Прадед Демьян из себя мал ростом и очень подвижен, сухощав, сед, лысоват, имеет усы, переходящие в небольшую круглую бородёнку, быстро располагает к себе собеседников задорным взглядом не по возрасту живых небесно-голубых глаз. Демьян Афанасьевич одевается просто, но всегда, подчёркнуто, чист и опрятен, чем у окружающих пользуется особым почтением. В тёплое время года носит светлый лёгкий картуз образца 1800 года, холщёвую рубаху-косоворотку навыпуск, подпоясанную витой шелковой бечевкой с маленькими кистями по концам и штаны светло-серого цвета в широкую более тёмную серую же полоску до щиколоток. Рубаха по вороту, по манжетам рукавов и вдоль полы расшита руками его жены красными нитками рисунком незатейливого крестьянского орнамента. На ногах у него обувь немного странного вида: вроде бы мокасины с задранными носами, но без задников, на манер «шлёпок». Из-за такой обуви, «за глаза», хуторяне любовно прозвали Демьяна «Хатапычем».
    Демьян неутомимый рассказчик, в основном по части воспоминаний. А, кроме того, с ним постоянно происходят самые необыкновенные приключения, хотя за пределами «Пятихатки» он бывает очень редко.
    Собачья почта
    Телефонной связи с «Пятихаткой» нет. «Мобильников» Демьян не признаёт, считает их «бесовской» проделкой. Он придумал свой способ связи. Его сторожевая собака Дунька местной породы – пращур «легавых» — почти каждый год приносит по три-четыре щенка, из которых прадед оставляет двух, самых крепких.
    Как подрастут, с полугода, Демьян дарит их родне на хуторе и в станице. Собак он выдрессировал так, что стоит им скомандовать: «к деду», как они тотчас же срываются с места и стремглав мчатся из станицы в «Пятихатку», а если дед в «Пятихатке» скомандует: «домой» — мчатся обратно в станицу, причём в тот дом, где живу. По пути, дрессированные собаки нигде не задерживаются и не отвлекаются, так что на дорогу у них уходит десять — пятнадцати минут. В ошейниках собак вшит небольшой кармашек, куда закладывается письмо. Почтовых собак в «Пятихатке» достаточно, при каждом доме не меньше двух и все умеют нести почтовую службу, выполняют её очень охотно, тем более, что за рейс в каждую сторону пёс получает награду. Когда деду кто-то из родни нужен, особенно или, если он собирает «семейный совет», собаки носятся между станицей и «Пятихаткой» стаями. Бывает, встретятся почтовые собаки на бегу, кинут друг на друга вопросительный взгляд, как бы спрашивая:
    — ты куда?
    — к Деду, а ты куда?
    — а я от Деда — и мчатся дальше каждая в своём направлении.

    «ОДА», 14 лет.
    19.05.2015 года

    (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДКЕТ)

  5. Иван Коврыжкин
    (детский роман)

    Глава 3

    «Робинзон»
    С некоторых пор в «Пятихатке» у Коврыжкиных появился странный сосед. Прадед Демьян его сразу невзлюбил. Вида он был непривычного. Ростом меньше Демьяна, с виду тщедушен. Как и Демьян сед и лысоват, только бородёнка и усики у него были жиденькие. Волосинки сосчитать можно. Он был смугл и скуласт, глаза слегка раскосые чёрные злые. На вид, ему было лет семьдесят. Он был сутуловат, руки длинные костлявые до колен, ноги крепкие с кривизной в коленках. Ну, чистый «Соловей-разбойник» с большой дороги. А самое главное, что выводило Демьяна из себя: у него была странная кличка – «Робинзон».
    «Робинзон» поселился на краю «Пятихатки» в конце шестидесятых годов.
    Он обосновался на небольшом «ничейном» островке самого крупного пруда. Островок этот не сообщался по суше с «Большой землёй», до ближайшего берега было метров пятьдесят. Поэтому «Робинзон» вынужден был построить от «Большой земли» до островка мостик с опорами на сваях из стволов небольших деревьев, которые он нарубил и натаскал из ближайшего леса. Его упорству и трудолюбию мог бы позавидовать любой. Строительство он начал с ближней к островку точки берега «Большой земли». «Робинзон» трудился всё лето и осень. В середине осени он, в основном, завершил строительство переправы и ступил ногой на теперь уже собственный островок. За строительством с насмешками наблюдала вся «Пятихатка», особенно дед Демьян. Знали об этом и в станице, многие станичане рыбачили на этих прудах. В шутку мостик –лежнёвку рыбаки называли « Бродвей Робинзона». На островок «Робинзон» высадился к концу осени, а потому без раскачки приступил к сооружению себе жилища. Его «хижина», как и мостик, разместилась на сваях из стволов деревьев и поднялась над землёй на целый метр. Рыбаки уважительно поговаривали: «соображает мужик, теперь его хижине весенний паводок не страшен».
    «Робинзон», казалось, не замечал окружающих и самоотверженно трудился. Когда хижина приобрела жилые очертания «Робинзон» отправился в станицу, провёл там полдня и вернулся на телеге гружённой нехитрым домашним скарбом. Здесь был добротный топчан, небольшой прочный кухонный стол две короткие скамьм-лавки, кое-какая посуда, настенные часы-ходики, керосиновая лампа типа «летучая мышь», а самое главное чугунная печь с трубой – «буржуйка». Всё это с извозчиком они перетаскали по мостику в хижину. За услугу с извозчиком «Робинзон» рассчитался охапкой вяленой рыбы.
    С хижиной «Робинзон» ещё долго возился: то окно, то дверь приладит. То крышу камышовыми матами покрывает, то подполье обустраивает, но к холодам таки успел. Хижина всего-то была три на четыре метра, но прочная, а самое главное — тёплая. Она стояла на самом высоком месте почти в центре острова под единственным на то время деревом, большой плакучей ивой. Длинные тонкие ветви ивы зелёными перлами прямо над хижиной опускались до земли, как бы укрывая и оберегая жилище «Робинзона» от всех ветров.
    С этих пор, «Робинзон» не проявлял никакой видимой активности, его редко кто видел в светлое время суток. О признаках жизни на острове «Робинзона» можно было только догадываться с наступлением темноты, когда в единственном окошке хижины слабо мерцал свет керосиновой лампы.
    Жители Пятихатки о существовании странного соседа стали потихоньку и забывать.
    Один только дед Демьян не унимался. Он никак не мог смириться с ночным образом жизни «Робинзона».
    С Демьянова подворья нельзя было видеть «Робинзонову» хижину одновременно с крыльца и с задворки: сильно мешала ива, она как бы хранила «Робинзоновы» тайны от Демьянова глаза. Демьяна это буквально выводило из себя, но сдаваться он не собирался и поставил себе целью вывести эту тёмную личность на «чистую воду». Со стороны крыльца хижина виднее всего была с чердачного окошка на главной хате Демьянова подворья. Задворки хижины лучше всего просматривались с другого конца подворья, с палатьев свинарника. Там и там деду Демьяну пришлось организовать два наблюдательных пункта. На чердак хаты он взбирался по стремянке в сенцах. На чердаке был порядок и достаточно чисто, так повелось с давних пор, как говаривал ещё дед Демьяна: «о хозяине дома судят не по убранству гостиной а, по содержанию подвалов, чердаков да задворков».
    Для наблюдений Демьян использовал мощную технику – сохранившийся у него ещё со времён «Отечественной» отличный трофейный артиллерийский бинокль. С такой техникой Демьян мог рассмотреть чуть ли не каждую волосинку в бородёнке «Робинзона». Вся сложность состояла в том, что «Робинзон» был очень подвижен, он не уступал в этом и самому Демьяну. Чаще всего случается так: обнаружит Демьян «Робинзона» на выходе из хижины, только наладит бинокль, а вредный сосед шмыг и уже на задворки с каким-то неопознанным предметом в руках! Демьян мигом, как бывалый матрос или пожарный буквально съезжал по стремянке с чердака хаты, молнией проскакивал в другой конец подворья. Взлетал по приставной лестничке («дробыне») на палатья свинарника, кидался к окошку, настраивал бинокль, а «проклятый Робинзон» уже направлялся в обратную сторону, держа в руках таинственный предмет. В какой-то момент Демьяну даже почудилось, что это была человечья голова. Несмотря на всю Демьянову прыть, силы его были на пределе возможностей.

    «ОДА», 14 лет.
    19.05.2015 года
    (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДКЕТ)

  6. Иван Коврыжкин
    (детский роман)

    Глава 4

    «Ездовая свинья»
    И ночью Демьян не оставлял слежки за подозрительным соседом. Именно в тёмное время суток на «Робинзоновом» острове разыгрывались самые странные и таинственные явления. Почти каждую ночь таинственное существо с горящими глазами, огнедышащей пастью, пошатываясь, появлялось из хижины, сползало к пруду, медленно перемещаясь, скользило над водной гладью вкруг «Рабинзонова» острова, то в одну, то в другую сторону, опускаясь до самой воды, паря над ней и отражаясь вокруг дрожащими огненными бликами. Демьян был убеждён, что «Робинзон» — оборотень и по ночам оборачивается в чудовищного змея.
    И это не было только плодом воспалённого воображения одного деда Демьяна. О таких видениях говорили и станичные рыбаки, всё реже отважившиеся на ночную рыбалку в «Рбинзоновом» пруду.
    Вообще, люди о «Робинзоне» говорили разное, но в последнее время его личность всё больше облачалась загадочной мглой таинственности даже страха. Однако некоторые станичане считали его тихим спокойным и даже образованным человеком. Он был хорошим знахарем, разбирался в лекарственных растениях, сам никогда не обращался к врачам и, ни раз, помогал станичанам, причём, всегда абсолютно безвозмездно. Дурную молву о нём распространяет, прежде всего, сам дед Демьян из вредности.
    … Но людей относившихся к «Робинзону» с доверием в Пятихатке, да и в станице становилось всё меньше.
    Демьян был одержим желанием избавиться от странного соседа, надеялся «застукать» его с поличным, засадить в тюрьму или хотя бы добиться его выселения из Пятихатки, где он считал себя самым главным.
    Как-то вызвал Демьян собачьей почтой к себе двух родичей, внука и правнука Степана по линии своего старшего сына Андрея, чтобы они своими глазами убедились в его подозрениях. Те прибыли на мотоцикле с коляской, прихватив с собой любимого праправнука Демьяна, Ваньку – самого младшего в роду Коврыжкиных, сына Степана.
    Демьян обрадовался гостям, поставил им бутыль самогону, Ваняткина прабабка наготовила угощения. Посидев часа полтора за столом, гости, разморённые обильным угощением с самогоном, разбрелись по просторной хате отдыхать «с дремотой».
    Демьян, улучив момент, продолжил своё навязчивое занятие – слежку за «оборотнем – Робинзоном».
    Ваня тоже за столом долго не задержался и, узнав от бабы Фроси, жены Демьяна, что в голубятне появились маленькие голубятки, следом за дедом сбежал на задворки.
    Голубятня стояла на четырёх высоких столбах и чтобы забраться в неё, нужна была лестница. Ванька оглядел задворки, нигде её не было. Обычно дед укладывал лестницу у стены хлева под навесом, сейчас там было пусто. Ванька заглянул в хлев и увидел её приставленной к палатьям. Но прямо под лестницей мирно спал огромный хряк, дон Педро, как его окрестили с момента появления на хуторе дедовы внуки. Это от того, что хряк был какой-то мексиканской породы. Дед приобрёл кабана-производителя на районной сельхозвыставке. Кабан был огромных размеров на довольно длинных сильных ногах весом около двухсот килограмм. Но, самое необыкновенное, он был покрыт шерстью, особенно на гриве, где длина её была в две ладони. По бокам его длинной морды грозно выступали клыки почти в три пальца длиной. У деда всегда было по три-четыре свинки, а Педро был женихом свинок почитай всего хутора. На этом Демьян имел своего рода бизнес. У Педро был миролюбивый, но своеобразный нрав. Охотно он подчинялся только Демьяну и его жени, Ефросинье Давыдовне. К остальным относился вежливо, но с прохладцей. Ему не нравилось, когда кто-нибудь, кроме деда и бабы Фроси заходил в его владения – в хлев. Непрошеного гостя Педро вежливо, но настойчиво выпихивал за пределы ограждения. Особенно ему не нравилось, когда «чужие» пытались вынести что-нибудь из его владений. В таком случае он действовал решительно, выбивая из рук пришельца «свою собственность».
    Ванька это хорошо знал, а потому тихо, ступая на «цыпочках», чтобы не разбудить кабана, снял лестницу с палатьев и вынес её из хлева.
    Как назло, дед Демьян в это самое время находился на наблюдательном посту в свинарнике, то есть на палатьях и ему срочно потребовалось спуститься вниз, чтобы позвать родню в свидетели «Робинзоновых» злодеяний. Демьян по привычке резво кинулся к краю палатьев, где обычно стояла лестница, и «съехал» вниз, прямо на холку мирно дремлющего дона Педро. Кабану в мгновение приснилось, что на него напал, как минимум лев и ему пришёл конец. Педро с диким пронзительным визгом от ужаса вскочил сразу на все четыре копыта. Демьян от такого толчка подлетел на два вершка над спиной кабана, чуть не расшиб себе голову о стропила палатьев свинарника, но цепко схватившись за мохнатую гриву Педро, чудом удержался на ней, что спасло его от падения на стоявшие рядом острые вилы, грабли, тяпки и другой сельский инвентарь. Это всё произошло в одно мгновение. В следующее мгновение, обезумевший Педро рванул с места «в карьер», сшиб ограждение свинарника, пулей выскочил из хлева, могучим телом легко распахнул калитку подворья и стрем глав помчался по центральной улице хутора — «Бродвею», неся на себе «зверя» — совершенно обалдевшего деда Демьяна.
    Всё это произошло на глазах оторопевшего и крайне испуганного Ваньки. Забыв о «голубятках», он кинулся к отцу.
    Вид у наездника был ужасный: седые растрёпанные волосы трепетали на ветру, лицо напряжённое, глаза вытаращены навыкат, беззубый рот широко раскрыт, руки, посиневшими от напряжения пальцами «мёртвой хваткой» вцепились в гриву кабана, босые костлявые ноги широко выставлены вперёд лиловыми пятками. На скаку, но ритмично бился своим задом о широкую спину кабана и на каждый удар отзывался страдальческим стоном!
    Между тем Педро, гонимый ужасом, стремился бегством избавиться от оседлавшего его неизвестного «зверя». Не прекращая истошно визжать, он всё набирал «обороты» и мчался по дороге в противоположный конец хутора. Эта дорога была единственной сквозной транспортной хуторской «артерией» и одновременно местом встречи хуторян по всяким поводам. В народе, шутя, её прозвали «Бродвеем».
    В то самое время, когда дед Демьян «лихо гарцевал» на кабане, бормоча визгляво хрипловатым прерывающимся голосом толи требование, толи мольбу, адресованную кабану:
    — Да остановись же ты, наконец, «падла», силов моих уже никаких нету! Доскачишся ты мени, «гад», пущу тоби на ковбасу!
    В другом конце «Бродвея», у крайнего хуторского подворья собралась небольшая толпа хуторских баб с ребятишками, оживлённо обсуждая последние новости о дьявольских проделках «Робинзона».
    В центре внимания была родная тётка Ивана Коврыжкина, Анастасия Семеновна – правнучка Демьяна. Это была рослая тридцати двух-трёх летняя дородная статная женщина, умеренно выразительная в бёдрах с узкой талией и высокой грудью. Её натурального цвета рыжевато блондинистые волосы спадали ниже плеч. Глаза большие продолговатые светлокарие искрились яркими золотыми песчинками. Оголённые покатые гладкие плечи Анастасии были осыпаны едва различимыми жёлтыми звёздочками веснушек.
    — Ой, что я расскажу вам, бабаньки — говорила она, прикладывая белые руки к груди.
    — Этой ночью я чуть не померла от страху, а бо чуть умом не тронулась! Где-то к утру захотелось мне до витру по малому. Ну, перекатилась я через Петра, набросила халат, надела шлёпки и через задню дверь вышла в огород. Темно луна ще тилько всходила, огородное пугало по витру рукавами помахивает, жутковато! Как обычно, пидошла я к плетню, а с цого мисца «Робинзонов» остров як на ладони, особливо колы луна свитэ. И тилько я сила, чтобы…, ни, брешу, ще не села, а тилько стала, сидя изо плетню ничого не видать, но труси вже успила сняты. Як, глядь, а из «Робинзоновой» хижины выползаить громадный Змий! Башка, аки колодезная бадья, глаза светятся, из пасти огнём пышет. Сполз той змий до берега, в воде бликами пошёл. От страха у мени всэ захолонуло, забула чо и в огород выходила. Тут гляжу, а Змий уже в воде и прямком к нашему берегу гребёть. Ну, думаю: меня учуял, пропала! Кинулась я огородом обратно до хати, да запуталась в трусях и впала плашмя на землю. Чувствую, что Змий рядом уже менэ за полу халата схватив. Хотила вскочить, потянула, а Змий мени на спину как ухнется. Всё думаю конец мени прийшов, да як заору: «ритуйте мени добри люды погибаю!». Петро с сынами выскочили из хати через сенцы, кликають меня никак не найдуть. Обежали хату в огород, Петро заполыв у небо два разу из ружья. Наконец, нашли меня в огороди полумертву, без памерков. Затащили у хату, уложили на лавку, нашатыря дали понюхать валерьянкой отпаивали. До утра не могли привести меня в чувство, пока не догадалися поднести мне кружку самогону с солёным огурцом и тилько опосля того я начала кое-что соображать, да вспоминать, но ещё уся дрожала от страху. Петро изо всех сил старался меня успокоить.
    — Настусь, да не было ниякого Змия, то ты сама полой халата зачипылась за пугало огородное, а когда захотила подняться с земли, потянула полою — оно и упало тоби на спину.
    — Совсем оклемалася я только после третьей кружки самогону, но в душе Петру, всё же, не поверила про пугало: соврал он, жалеючи меня!
    От услышанного собравшиеся впали в транс: бабы испуганно перешёптывались дети, прижавшись к своим матерям, плакали! Маленькая Анютка, сопливая, вся заплаканная, участливо спросила:
    — Тётечка Настя, так вы и не сходыли по малому?
    — А як же? Конечно, сходила, да тилько уже от страху, колы на земли лежала, пид Змием! — ответила Анастасия с присущим ей юмором.
    — Бедна Настя и як тилько ты это смогла вынести? Уж я бы на твоем месте, пид Змием от страху уси возможни нужды разом справила! — добавила Титкова жена, Раиса, невысокая круглая, широкая в кости бабёнка, с тёмно русой длинной толстой косой и живыми чёрными глазами.
    Вдруг, вся толп разом вздрогнула. Со стороны Демьянова подворья до них донёсся истошный поросячий визг! Все мигом повернулись в ту сторону. По центру дороги прямо на толпу собравшихся скакал дед Демьян верхом на своём заморском кабане, Педро. Ослабевшим голосом он приговаривал:
    — Ст- т-ти -и- и-й… П-П-П едро, с-с- т-и-и-й, Бис-с — о-ова тво-о-я ду-уша-а-а!
    Но, кабан всё мчался, не весть, куда, разбрасывая по сторонам свеженасыпанную дорожную щебёнку.
    Завидя толпу на пути, дед Демьян почуял беду и визгляво из последних сил заорал:
    — Посторони-и-ись, подь с доро-о-оги, сши-и-бу-у-у!
    Толпа совсем обалдела, ошеломлённо глядя на очередное чудовищное хуторское явления, и не двигалась с места. Демьян, от ужаса уже зажмурил глаза. Но инстинкт самосохранения в толпе, всё же, возобладал. В последний момент она раскололась на две равные части, как спелое яблоко и развалилась в канавы по обе стороны дороги. Дед «с ветерком» проскакал на своём кабане мимо изумлённых баб с детишками в конец хутора, обдав их щебёнкой и дорожной пылью.
    Мало-помалу, отходя от очередного потрясения, толпа вновь выползла на дорогу и снова из двух частей слилась в единый клубок. Бабы с испугом и любопытство пытались понять: что на этот раз удумал неистощимый «изобретатель» дед Демьян. Первой опять же заговорила Анастасия:
    — Ну вот, есть у нас «почтовые собаки», а теперь видно появился ещё и «ездовой кабан»!
    Бабы расхохотались и, одержимые любопытством, толпой двинули в ту сторону, куда умчался дед Демьян на кабане.
    Между тем кабан поравнялся уже с усадьбой Титка, на самом краю хутора и к великому удовлетворению Демьяна несколько сбавил ход, как бы прислушиваясь али принюхиваясь к чему-то. Потом перешёл на шаг и остановился, но вовсе не потому, что внял мольбам Демьяна, а что-то унюхал за домом Титка у пруда.
    Воспользовавшись моментом, старик мягко съехал вбок с кабана на дорогу и не в силах встать на ноги на четвереньках подполз по мостку через канаву к дому Титка, прислонился к завалинке и стал переводить дух.
    Кабан даже не обратил на это никакого внимания. Неторопливым шагом, повинуясь какому-то непреодолимому зову, он свернул с дороги, направился за дом Титка и там погрузился в кустарник у самого берега пруда.
    К этому времени, «бабья команда» с детворой уже приближалась к Титкову дому. Для Демьяна унижение в глазах этой «публики» было «хуже ножа острого». Он попытался встать и спрятаться за воротами Титкова подворья, но куда там и снова опустился на землю. Да к, тому же, Титков кобель не любил Демьяна и злобно рычал за воротами. Пришлось сдаться «на милость судьбы».
    Первой подбежала Анастасия:
    — Дедусь, что з Вами? Ну, что Вам вздумалось на кабане кататься?! — наклонилась она над Демьяном.
    Подоспели и Демьяновы внуки с бабой Фросей. Всем стало ясно, что своим ходом Демьяну до дому не добраться, а его коней взял Ванькин дед в лес по дрова.
    Тут объявился Титок, распахнув окно над головой Демьяна и пытаясь вникнуть в происходящее перед его домом.
    — Настусь… — поманил Демьян правнучку жестом — подь за угол Титкова дома, глянь, куды Педро запропастился?
    Настя обошла дом, спустилась к берегу пруда и увидела мощный торс Педро, выступающий из прибрежного ивняка. Кабан с упоением что-то пожирал громко чавкая, похрюкивая и, от явного удовольствия, оживлённо вращая своим длинным с кисточкой хвостом то в одну, то в другую стороны.
    Дед нетерпеливо посматривал на угол Титкова дома, ожидая вестей от Насти. И дождался: через минуту Настя кубарем выкатилась из-за дома, с подолом на голове вскочила на свои красивые длинные ноги и торопливо, но сохраняя достоинство, перебежала на другую сторону дороги. Из-за угла дома показалось рыло Педро, и это уже был не ручной заморский поросёнок, а грозный дикий зверь с опущенным до земли рылом и, угрожающе выставленными, длинными острыми клыками. Кабан пару секунд постоял, поводя мордой по сторонам, как бы давая понять: «Я не шучу» и вновь скрылся за углом. В доне Педро явно проснулся дух его диких предков.
    — Что он там диет, супостат, слабым голосом спросил Демьян Анастасию?
    — Кажись жрёть Титков бражный жмых от самогону. Я его тилько легонько у зад пнула ногой, так вин мени чуть не задрал окаянный! — ответила Анастасия, оправляя подол.
    — Поделом тоби, баба! Да разве можно существо мужского роду от такого занятия отрывать? Другий раз он тби не только подол на голову задерёт! — пробасил Титок из окна.
    — Да, да Наська это тоби не «Змий», щё тилько прилёг на тэбе, а подолу на голову не задирав. Педро по хлещще «Змия» будет, это чистый дьявол! — вторила Титку его жена, Раиска.
    Толпа дружно, незлобно расхохоталась.
    Услышанное и увиденное, задело мужскую честь Петра — Настиного мужа. Распалённый дружным хохотом собравшихся, он одним движением вырвал из земли деревянный кол с Титковой стороны придорожной канавы и решительно двинулся за угол его дома. Вся толпа предусмотрительно отступила на другую сторону улицы.
    Через несколько мгновений оттуда послышался оглушительный визг кабана и какая-то возня. Дед Демьян запричитал:
    — Убыв, убыв, гад, свынку!
    А в следующее мгновение, из-за угла Титкова дома, на «карачках» вылетел Петро. Штаны его сзади от низа до самого пояса были разорваны, причём, вместе с трусами. На оголённой правой ягодице была свежая ссадина, из которой струйкой по оголённой ноге стекала кровь. Петро при бегстве проявил завидную прыть и спортивную подготовку: в четыре огромных прыжка он преодолел две канавы, дорогу и оказался на другой стороне улицы. Дальше кабан его преследовать не стал и вернулся к своему занятию. Анастасия, как и подобает жене раненного «героя», сорвала со своей шеи платок и хотела перевязать Петру ссадину, но он отказался от помощи и побежал домой за ружьём со словами: «Убью, убью гада!»
    Все собравшиеся бурно обсуждали, как поступить с обезумевшими доном Педро. Одни предлагали застрелить, другие изловить верёвочной сетью, третьи — просто дать проспаться.
    — Это всё из-за Титкова бражного жмыху сказала баба Фрося, а так он спокойный, послушный кабанчик и даже уважительнее иного человека будет.
    — Зря вы меня ругаете, Ефросинья Давыдовна. Ваш кабан, можно сказать, на дурницу моего хмельного зелья выкушал, другой за это с вас бы ещё и магарыч потребовал, а я, затак, по доброте душевной.
    Тут, как бы в подтверждение бабы Фросиных слов, из-за Титкова дома вдруг явился сам «виновник торжества» — дон Педро, собственной персоной, как бы решив подключиться к разговору. Всем своим видом он демонстрировал хорошее расположение духа и полное смирение. Окинув публику умилённым мутным взглядом, он, добродушно похрюкивая, как поросёнок из рождественской сказки, описал почётный полукруг перед, сидящим у завалинки Демьяном. Затем, приблизившись к нему вплотную, с добродушным похрюкиванием фамилиарно легонько поддал деду пятачком под бок, как бы говоря: «Да ладно тебе дуться-то Демьян. Я лично уже всё позабыл. В конце концов, ведь Ты сам во всём виноват». Затем он, уж совсем, как покорный и верный пёс, став прежде на передние коленки, а потом, опрокинувшись на бок, развалился у ног Демьяна, и сразу крепко, безмятежно заснул. Публика была в изумлении и восторге от такого рода развязки происшествия. Все облегчённо загомонили, дети захлопали в ладоши.
    Отворилась широкая калитка в высокой добротной ограде Титкова подворья и, к собравшимся, вышел сам Тит Харитонович. Он очень почтительно и вежливо поздоровался с Демьяном Афанасьевичем и его женой, Ефросиньей Давыдовной потом поприветствовал всех присутствующих. Публика, даже дети, почтительно умолкли.
    Тит Харитонович поселился на хуторе сравнительно недавно, но и за это время многие от него получили и почувствовали немало хорошего, даже появление удобной проезжей дороги через весь хутор свершилось благодаря активному участию Титка.
    Это был очень крупный мужчина могучего телосложения ростом на ладонь более двух метров, широк в плечах, на крепких ногах, с длинными очень сильными руками. Каждый его кулак был размером с голову трёхлетнего ребёнка. Лет ему было около пятидесяти. Родом он был с Терека, Терского района Чечено-Ингушетии, из городка под названием Горогорск неподалёку от Грозного. Тит был потомственным извозчиком. Свою профессию и фамилию он получил от дальних предков, снаряжавших обозное сообщение Центра России с Северным Кавказом. Некоторые из обозных старшин и фамилии получили от этой профессии – Обозины. И по сей день в округе города Горогорск чуть ли не каждый десятый с такой фамилией.
    Лет десять назад пару раз побывал он в этих местах с деловой оказией. К тому времени был вдов, влюбился в хуторянку из Пятихатки, да так и остался на Кубани.
    С Демьяном они как-то сразу сошлись, и совершенно естественным образом, Тит стал как бы гарантом авторитета старосты на хуторе.
    Тит подошёл к пьяному Педро и, шутя сокрушаясь, сказал:
    — Да рановато я жмых выбросил, надо было его ещё разок через аппарат пропустить. Ишь, какого бугая завалил, в том жмыху ещё не меньше четверти отличного самогону содержалось.
    Все обернулись в сторону дороги: от верхнего конца хутора к толпе приближался ещё не остывший Петро с ружьём в руках.
    — Ой! Ой! Щё сейчас буде! — испуганно зароптали бабы и невольно двинулись за широкую спину Титка.
    Петро размашистым шагом по мостку перешёл через придорожную канаву на Титкову сторону. По его движениям видно было, что дома, для храбрости он изрядно принял самогону. Потрясая ружьём, Петро заорал:
    — Ну, где этот гад, сейчас я его уложу!
    Дорогу ему перегородил Титок. Петро был и сам немалого росту, слегка оступившись, он ткнулся в Титка, оказавшись лишь своей макушкой лишь на уровне Титкова подбородка.
    — Петруш — сказал Титок мягко, почти ласково — Я тебя, конечно, понимаю, но, во-первых, согласись, ведь «лежачего не бьют», а твой противник вон лежит «пластом» — и Тит указал Петру на спящего кабана.
    Пётр выглянул из-за Титкова плеча и произнёс:
    — Ага! Кто это его. Так и надо! Ну, а я сейчас ему добавлю!
    Рванулся было он к кабану, но Титок опять перегородил ему дорогу. Петро поднял голову, вопросительно с раздражением уставился на Титка.
    Теперь Титок заговорил уже другим тоном:
    — Петро, ну-к глянь под ноги! В данный момент ты находишься на моей суверенной территории, это моя частная собственность и здесь я определяю, кого бить, а кого не бить!
    Поясняя Закон о неприкосновенности частной собственности, Титок довольно выразительно поднёс свой кулачище к Петрову носу.
    Петруха, скосив к носу глаза, внимательно посмотрел на кулак, огромный, серо-коричневого цвета, пропитанный кирпичной пылью, пахнущий смесью запахов браги и конского навоза, вмиг протрезвел, опустил ружьё, повернулся и торопливо перешёл по мостку на дорогу — нейтральную хуторскую территорию. Там его немедленно разоружила жена, отобрав ружьё.
    Таким грозным Титка ещё никто не видел, а потому толпа стала потихоньку рассеиваться по дворам.
    Титок неторопливо повернулся и молча, вошёл через калитку в свой двор. Через некоторое время, изнутри растворились ворота, в их створе появился огромный рыжий, ну впрямь, богатырский конь с длинной пышной светлой слегка волнистой гривой, ниспадавшей на одну сторону круто изогнутой шеи. Его хвост был того же вида, почти до земли. Это был «битюг» — конь из породы прославленных владимировских тяжеловозов, в наши времена довольно большая редкость. Каждое копыто коня размером с ведро обрамлено бахромкой светлых волос. Конь был впряжён в грузовую телегу – «фаэтон» в виде платформы обитой листовым железом. Со всех сторон платформа имела прямоугольные проушины, в которых крепились борта.
    Из-за коня появился Титок, невольно бросилось в глаза, как они подходят друг-другу, конь и хозяин: оба могучего телосложения, являющие собой мощь, спокойствие и достоинство. Титок взял коня под уздцы и вывел со двора на площадку перед домом, затем взял с телеги брезентовое полотно, свёрнутое рулоном, развернул его и постелил на землю рядом со спящим Педро. Полотно было размером с платформу фаэтона и тоже с проушинами со всех сторон. Титок подошёл к кабану, осторожно взял его обеими руками за передние и задние лапы, затем, быстрым ловким движение опрокинул кабана через спину на другой бок, как раз на полотно брезента. Педро недовольно хрюкнул и даже попытался встать на передние копыта. Но Титок почесал ему за ухом и кабан опять уснул. Титок поманил к себе хуторских мужиков и они, взявшись шестеро за проушины брезента, осторожно подняли кабана с земли, перенесли и водрузили на платформу телеги. Затем Титок почтительно подошёл к деду Демьяну, склонившись, легко поднял его с земли на руки, перенёс и усадил на телегу, у борта, рядом со спящим Доном Педро. Потом он опять взял «битюга» под уздцы, вывел его на дорогу и медленно направился вверх к Демьянову подворью. Жена его, Зинаида затворила ворота и присоединилась к мужу. За телегой молча, шли Демьянова жена, и его родня.
    Процессия очень смахивала на похоронную и это очень бесило Демьяна. Воспроизводя в памяти происшедшее, он ни как не мог понять: куда девалась «дробына» — лестница, по которой он взбирался на палатья в свинарнике.
    Между тем, шествие подошло к концу, старший внук Демьяна отворил ворота, и телега вошла в Демьяновы пределы. Он обвёл глазами родное подворье, обнаружил злополучную лестницу приставленной к голубятне и вдруг, на удивление присутствующих, резво соскочил с телеги и визглявым голосом закричал:
    — Де вин, де вин, окаянный, Ванька внучёк!
    Все испуганно оглянулись, предчувствуя, что у сегодняшних приключений будет продолжение.
    — Здесь я, дедусь.
    Объявился Ванька, робко выступая из-за бабкиной спины.
    — А, ну подь сюды! — грозно молвил Демьян.
    Он торопливо распоясал свою шёлковую бечеву с кистями, и, потрясая ей в воздухе, направился к внуку с возгласом:
    — Бисова душа, так это ты, стащив дробыну из свинарни! Так это я из-за тэбе гепнувся с палатьев на кабана!
    Всем сразу стало всё ясно, и трудно было удержаться от смеха. Под дружный хохот присутствующие наблюдали, как дед гонял шкодливого праправнука по двору вокруг голубятни, а, догнав, обнял и приголубил со словами:
    — Ну, весь у мэне, «чертеня»!
    Прижимая к себе внука, Демьян прослезился то умиления, ведь в Ваньке он души не чаял и готов был простить ему всё.
    Демьян велел своему правнуку, Степану, Ванькиному отцу, привозить правнучка на хутор, хотя бы на денёк каждую неделю и всегда был этому несказанно рад, несмотря на то, что почти все Ванькины приезды оборачивались происшествиями («шалостями») хуторского масштаба.
    Так, однажды «забыл» Иван закрыть клетку крольчатника, кролики оказались у соседа в парнике и съели всю рассаду капусты. С соседом прапрадеду пришлось рассчитываться своей рассадой, благо, что её у Демьяна было вдвое больше чем у соседа.
    Другой раз Ванька накормил дедову корову, Рыжуху беленой. Корова так развеселилась, что при попытке бабы Фроси подоить её опрокинула старушку, выбежала на улицу, как игривая собачонка гонялась за прохожими, выписывала на дороге замысловатые пируэты и даже пыталась прохаживаться на задних копытах, вертя хвостом как пропеллером. Это продолжалось до тех пор, пока она не изнемогла и её силком, на двух привязях врастяжку ни водворили в стойло. Ефросинья, боясь, что молоко у коровы перегорит и та перестанет доиться. С трудом таки она Рыжуху выдоила, а «бешеное» молоко пришлось вылить в канаву. Видимо, приняв такую молочную «ванну», лягушки в канаве всю ночь квакали нараспев, как в «кубанском хоре». Таких проделок за Ванькой водилось масса.
    Между тем, демьянова родня, собравшаяся на его заднем дворе, мало-помалу успокоилась. Правнук Ваня подобрал у входа в свинарник знаменитые прадедовы туфли с задранными носами и угодливо поднёс их к босым ногам Демьяна, старик одел их и поцеловал мальчугана в рыжее темя.
    Ефросинья с Настей накрыли в гостиной большой стол расшитой скатертью, поставили четверть самогону Титкова производства, квашеной капусты, буженины, особой Демьяновской выделки, овощей, каравай хлеба, испечённый Ефросиньей и другие угощения. Родня расселась за столом и приступила к вечерней трапезе, весело обсуждая последнее происшествие, главными «героями» которого, были, конечно, прапрадед с праправнуком, не считая мирно спящего в свинарнике дона Педро.
    Совершенно незаметно для участников застолья дед Демьян перевёл разговор в своё излюбленное русло – о «Робинзоне». К концу застолья, когда в четверти оставалось самогону не более осьмушки, все единодушно «порешили», что с этим «оборотнем» надо кончать, ни то весь хутор ждёт большая беда.
    На другой день, утром, провожая родню, Демьян наказал им, чтобы обговорили всё со станичным участковым по захвату «Робинзона» — оборотня с поличным ночью в момент, когда он в очередной раз обернётся «Змием».

    «ОДА», 14 лет.
    19.05.2015 года

    (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДКЕТ)

  7. Автор: «ОДА»
    8 июня 2015 г., 11:16:17 | «ОДА»
    Иван Коврыжкин
    (детский роман)

    Глава 6
    «ШУБА»
    Примерно раз в полгода дед Демьян навещал свою родню в станице. Он гостил у каждого сына по одному, по два дня. Его очень любили, особенно внуки, а потому каждый раз сбегались в тот дом, где гостил дед.
    В гости он приезжал не с пустыми руками, всегда с двумя большими старомодными чемоданами – «сундуками», как он их называл.
    В одном (что по больше) подарки от бабушки с продукцией её рукоделья, в другом – подарки то деда. Бабушка дарила внукам своё шитьё и вязание (варежки, носочки, домашние тапочки, шарфики, тряпочные куколки-матрешки) да всякие печённые и сушёные «вкусности». При этом, на подарках баба Фрося ухитрялась непременно делать адресную подпись шитьём или вязанием для каждого внука и внучки, что вызывало особый восторг у детской публики.
    Из другого «сундука» Демьян дарил родне незатейливые подарки своего изготовления, которые мастерил сам вечерами у себя на хуторе из дерева, соломы щетины и птичьих перьев. У него были «золотые» руки, острый глаз, хороший художественный вкус и развитое чувство юмора. Особенно здорово ему удавались пародийные миниатюры – копии на всю свою родню и, прежде всего, на внучат. Демьяну не приходилось подписывать свои кукольные персонажи, уж очень они были узнаваемы и без того.
    В подарках для взрослых в него сундуке всегда была вяленая тарань, табак-«самосад» собственного выращивания и «первач» тоже собственного гона.
    В былые времена подарочным ремеслом увлекался почти весь хутор и имел неплохой доход от продажи своих рукоделий на станичном рынке.
    Каждый визит деда в станицу для родни превращался в настоящий праздник. Из своих и бабы Фросиных поделок он устраивал настоящую передвижную выставку. А в последний день визита дед в доме старшего сына устраивал большое застолье, где раздавал поделки своим адресатам.
    Во время вечерних чаепитий и семейных застолий дед, как глава рода, непременно заводил с роднёй домостроевские нравоучения, особенно с молодёжью.
    Восемнадцатилетний подросток – внук Демьяна по линии его среднего сына Фёдора, Кирилл всерьёз вознамерился покинуть родную станицу, даже страну и податься на поиски «счастья» в далёкую Америку. Родители, конечно, против этого, причитали: «пропадёт парень». Просили Демьяна вразумить недоросля.
    Кирилл пошёл в прадеда: высок ростом, плечист, с длинными сильными ногами и руками, голова на крепкой шее, волосы русые чуть выше плеч, глаза зелёные открытые продолговатые.
    Демьян внимательно выслушал семейный спор и глубокомысленно заключил:
    – Сейчас ему не понять, а вам его не переубедить.
    Потом, глубоко вздохнул и вынес «вердикт»:
    – Так что и не удерживайте. Покрутит его жизнь, – сам во всём разберётся и сделает правильные выводы, лишь бы не слишком поздно!
    Демьян подошёл к внуку, усадил его рядом на мягком родительском диване, ласково обнял за плечи и мягко сказал:
    – Твоим предкам, Кирюха ни мало пришлось поскитаться по чужбине в поисках спокойной и лучшей доли, пока не осели здесь, на Кубани, где, наконец, и корни пустили, но это ведь не от хорошей жизни. Они бежали от зла и разорения, из «крепостных» на волю, на свободные земли, от «барщины» в свободные люди в «казаки», чтобы стать хозяевами своей судьбы. – И помедлив, добавил:
    – Я тебя, Кирилл не отговариваю. Придёт время, сам поймёшь: «от добра – добра не ищут». Но, знай: ты нужен здесь всей своей родне, станице своей, Родине!
    Внук упрямо нахмурил брови и выпалил:
    – Деда, мне надоело быть всё время кому-то «нужным», я хочу сам по себе в жизнь пойти, своим путём! В нашей стране каждый человек свободен!
    Дед нахмурился, вздохнул и тихо изрёк:
    – Придёт время, внучёк и ты поймёшь что «лучше быть нужным, чем свободным». Только нужный член общества всегда может рассчитывать на взаимную помощь окружающих в трудный момент.
    Внук запальчиво перебил деда:
    – Мне помощь ни чья не нужна, я и один справлюсь со своими проблемами.
    Дед пожал плечами, потом бросил взгляд в угол прихожей, где стояла новая метла из ивовых прутьев и спокойно молвил:
    – Ну-к, милок, подай-ка мне метлу.
    Кирюха, зная дедов крутой нрав, ошалело вскочил с дивана.
    – Дед ты что, я уже не маленький, ну что я такого? … – мать взволнованно поднесла ладонь ко рту.
    Демьян вяло махнул рукой и успокоил:
    – Да ты не бойсь, учить тебя хворостиной уже поздно. То надо было делать, когда ты ещё поперёк лавки помещался. – Кирилл покраснел, но всё – же подал деду метлу, предусмотрительно отступив от него на два шага.
    Демьян взял метлу древком вниз, потом, ухватившись за один прутик, потянул и выдернул его из метлы. Несколько раз махнул им в воздухе ос свистом, как бы проверяя его качество. Пруток был гибкий и упругий. Потом повернулся к внуку и спросил:
    – На, поломать осилишь?
    Кирилл удивлённо взглянул на деда, взял пруток. Тоже слегка взмахнул им и сказал:
    – Без проблем… – ловко переломив пруток на две части, добавил:
    – И что из этого?
    – Легко? … – спросил дед.
    – Легко…- ответил внук.
    Демьян снова взял метлу и протянул её Кириллу, добавив при этом:
    – Ну а теперь переломи всю метлу. … Каково?
    Внук опешил:
    – Да ты что деда, кто же метлу переломит. Ну, ты и задачки задаёшь.
    – А ты, милок свё – ж попробуй, може осилишь.
    Кирилл ухватил метлу поперёк двумя руками, сделал несколько попыток. Потом в азарте попробовал переломить метлу через колено, раскраснелся, вспотел и, наконец, бессильно сел на диван.
    Демьян ласково похлопал внука по плечу и успокаивающе сказал:
    – Вот так-то оно и среди людей и не только людей, вообще в природе: «один в поле не воин». … Отобьётся человек то семи, родных, близких, друзей, какая беда – нет помощи, поддержки и пропал, а вот когда все вместе – ничто не переломит!
    Дед встал со словами:
    – Ну, что-то я у вас засиделся, пойду на хату к Ивану, там и заночую.
    Он, молча, направился в сенцы и было слышно, как за ним захлопнулась наружная дверь.
    Кирилл так и остался сидеть на диване с метлой в руках в глубоком раздумье. Родители стояли перед сыном, скрестив на груди руки, молча переваривая дедовы афоризмы.

    Кроме родни в станице Демьян навещал старых друзей и деловых партнёров, которых у него было тоже не мало.
    Как Голова хуторской общины, он заключал договоры со станичными торговцами о поставке хуторской сельхозпродукции в магазины и на рынок (фрукты, овощи, курятина, свинина, говядина, яйцо куриное и т.д.).
    Как-то воскресным утром, сразу после завтрака в компании снохи и внука Ванятки он отправился на станичный рынок по торговым делам.
    Рынок располагался на окраине станицы, идти далековато, потому отец Ивана подвёз их на своём тяжёлом мотоцикле «Урал» с коляской.
    Рынок не имел центральной площади, имел четыре – пять торговых рядов, которые длинной «змеёй» извивался по краю довольно глубокого заросшего высоким кустарником оврага. Овраг назывался цыганским потому, что по его дну шла тропа на другую окраину станицы, к цыганской слободе.
    Слобода была заселена в основном цыганами, которые жили в своих традициях: занимались ремеслом по металлу, коже, обжигали известь и древесный уголь, торговали, спекулировали, гадали и воровали. По станице цыгане не расселялись, а в слободе не терпели чужаков и в быту со станичанами, практически не общались.
    Однако такие взаимоотношения не распространялись на станичный рынок. Здесь жизнь протекала по особым общерыночным правилам без разделения людей по национальному, этническому, культурному и другим признакам. Здесь были только продавцы и покупатели, между которыми, при необходимости, устанавливались иногда и долговременные деловые отношения, но строго в рамках рынка.
    К примеру, у деда Демьяна были давние деловые партнёрские связи с цыганскими ремесленниками по ковке металла, выделке кож, заготовке строительной известии, древесного угля. Старый знакомый Демьяна цыганский кузнец Роман по фамилии Чёрный изготовил ему в своё время полный набор инструментов для резьбе по дереву, от больших долот, до крохотных стамесок – резцов.
    На рынке Демьян в сопровождении снохи и внука прошли по рядам. Мать с Иваном делали необходимые покупки, дед приветствовал знакомых, с некоторыми коротко о чём-то говорил. Когда почти все ряды были обойдены, Демьян, по традиции, направился в чайную, куда подтянулись и некоторые из тех, с кем он говорил в торговых рядах.
    У Ивана с матерью появился час свободного времени, и они продолжили обследовать рынок.
    В дальнем конце рынка, где за крайним его строением в цыганский овраг сбегала крутая тропинка, мать Ивана встретила старую знакомую, с которой давно не виделась и они разговорились.
    Самый крайний ряд рыночных строений стоял вплотную к оврагу и своим расположением повторял границу оврага, другие параллельные друг другу ряды упирались в крайние через небольшую площадку. С этой площадки, обогнув крайнее рыночное строение слева можно попасть в цыганский овраг, а обогнув строение справа, попадёшь на хорошо хоженую троту, ведущую через широкую лесополосу к автобусной остановке на широкой междугородней автотрассе Краснодар – Крымск.
    Иван поставил на землю корзину с покупками и принялся осматривать пространство этой стороны рынка.
    Осень была в разгаре, но погода стояла тёплая сухая солнечная тихая. Воздух был так прозрачен, что, казалось, видно было за сотни метров всё до мельчайших подробностей.
    Сразу за крайними рыночными строениями высились вековые деревья ольхи, осины, ивы, густо поросшие кустарником и травой вокруг затянутого рагозой пруда, по другому берегу которого уже шла асфальтовая дорога.
    Всё это напоминало осеннюю картину «мокрой акварели» художника, щедрого на жёлтые, зелёные, красные, коричневые краски и скупого на белые, голубые, синие, фиолетовые, которыми он экономно лишь обрызнул траву на лужайке под деревьями.
    В густой листве над прудом было оживлённо и шумно. Там хлопотали разные птицы. Дятел, похожий на станичного почтальона дядю Захара – такой же остроносый, с шустрыми чёрными глазками, – колотил и колотил со всего размаха клювом по сухому стволу осины. Ударит, одёрнет головку, поглядит, примерится, зажмурит глазки и опять, так долбанёт клювом, что сухой ствол осины весь загудит, от макушки до корней.
    Ваня всё думал – до чего же крепкая голова у дятла! Весь день стучит по дереву, а весёлости не теряет.
    «Может, голова у него и не болит, – думал Ваня, – но звон в ней стоит наверняка большой. Шутка ли – бить и бить целый день! Как только черепушка выдерживает!»
    Пониже птиц, над всякими цветами – и зонтичными и многоцветными красно-синлголубыми, и ярко-жёлтыми ромашками, и самыми неприметными, как подорожник, -летали ворсистые шмели, пчёлы, бабочки и стремительные стрекозы.
    Шмели не обращали на Ваню внимания. Стрекозы парили, останавливаясь перед ним в воздухе, вибрируя крылышками, как крохотные вертолёты, рассматривали Ваню своими выпуклыми круглыми, как скафандр глазищами, как бы размышляли: «а не шандарахнуть ли этого пацана в лоб со всего налёта, пугнуть с лужайки или не стоит с таким мальцом связываться?»
    Насмотревшись на природу, Иван стал рассматривать обитателей рынка. В центре рыночной площадке стояли цыган и цыганка. Иван их побаивался с рождения: говорили, что они воруют детей. Потому он не отступал от матери, ощущая её спиной.
    Цыганка была смуглая средних лет не высокого роста полная коренастая с большими плоскими серьгами в ушах и многорядными ожерельями из монет на шее. Все передние зубы у неё были золотые и ярко блестели на солнце. Её чёрные с проседью волосы плотно сплетены узлом на затылке, голова повязана цветастым платком, другой, ещё более яркий и большой платок был наброшен на её плечи поверх плюшевого приталенного тёмно синего жилета, украшенного красной тесьмой. Юбок на ней было не менее трёх. Из-под верхней юбки выглядывала примерно на пядь другая, более длинная юбка и так почти до самой земли. На ногах у цыганки были калоши поверх толстых вязаных носок.
    В руках цыганка держала шикарную бобровую мужскую шубу с куньим воротником, которой она и торговала.
    В стороне от цыганки, облокотившись на прилавок закрытого ларька, стоял черноглазый цыган лет пятидесяти ниже среднего роста плотный с круглым животом с проседью в чёрных кудрях, с короткими висячими усами в козьем тулупе нараспашку без шапки и курил трубку. Он был в ярко начищенных кожаных сапогах и в калошах. Штаны из чёрной материи в широкую серую полосу, заправлены в сапоги. Цветастая рубаха на выпуск подпоясана тонким кожаным ремнём с тремя такими же висюльками, оправленными по концам блестящим металлом. В правом ухе у цыгана была большая золотая серьга, на безымянном пальце правой руки он носил широкое золотое кольцо без украшений, на среднем пальце правой – перстень из белого металла с большим зелёным камнем. Как и у цыганки, все передние зубы у него были золотыми.
    В разговоре мать Ивана обратила внимание собеседницы на товар цыганки, а та ответила, что шуба канадская, натуральная «цены ей нет» и что цыгане уже месяц торгуют но, ни как покупателя не находится.
    Иван обратил внимание, что справа, из-за рыночного строения со стороны автобусной остановки появились двое молодых мужчин лет двадцати пяти – тридцати. Одеты они были неопрятно. Один, пониже ростом и плотнее телосложением – в старой потёртой кожаной куртке, в нарочито дырявых джинсовых брюках, кроссовках и в чёрной кепке, лицо круглое красное. Другой – чуть постарше, выше ростом, худощавый, бледнолицый, тоже в джинсах и в кроссовках, в долгополом старом выведшем плаще на распашку поверх чёрного мятого пиджака.
    Пришельцы немного постояли на месте, закурили, затем не спеша двинулись в сторону цыганки. Цыганка, заметив это, повернулась к ним спиной, давая понять, что не видит в них покупателей её товара. Но те всё-таки подошли и краснолицый обратился к цыганке:
    – Тётка покажи, чем торгуешь.
    Цыган всполошился и поспешил на помощь жене со словами:
    – Цэ, хлопцы не ваш товар, у вас таких грошив немае, проходьте, будь ласка.
    – Шо!? – возмутился долговязый, он сунул руку в карман плаща, достал то туда толстенную пачку пятитысячных купюр и сунул её под нос цыгану.
    При виде таких денег у обоих цыган перехватило дыханье и алчно загорелись глаза.
    Заикаясь, осипшим голосом цыган стал извиняться:
    – Ну, цэ друге дило, звиняйте господа шо не зразу вас признали. – И, обращаясь к цыганке:
    -А ну живее покаж товар господам!
    Долговязый расхохотался и демонстративно сунул деньги обратно в карман плаща. Цыгане жадно проводили красные купюры глазами.
    Цыган велел жене развернуть шубу и принялся демонстрировать фирменные этикетки и другие достоинства товара.
    Оба покупателя внимательно слушали, рассматривали, щупали шубу и, наконец, долговязый спросил:
    – А померить её можно?
    – А як же миряйте, миряйте, жена, дай господам товар!
    Долговязый снял плащ и обратился к цыгану :
    – А можно попросить вашу жену подержать плащ пока я померю шубу?
    – Да, да конечно. – Ответил цыган и, обращаясь к жене, скомандовал:
    – Возьми плащ, помоги господам!
    Долговязый взял шубу, встряхнул её и одел на себя. Его спутник стал разглаживать и поправлять шубу на товарище. При этом они оба повернулись спиной к Цыганам увлеченно обмениваясь меж собой мнениями о товаре.
    Цыган, не сводя глаз с покупателей, завёл одну руку за спину и сделал цыганке выразительные знаки, указывая на тропу в цыганский овраг. Цыганка быстро смекнула. что требует от неё муж и, свернув плащ несколько раз быстро шмыгнула за угол рыночного строения вниз по тропе. Цыган долго не задержался и, не сводя глаз с покупателей сделал несколько шагов в задом и тоже юркнул за угол вниз. Не обращая внимания на цыган, как бы, забыв от увлечения об их существовании, долговязый и краснолицый продолжали поглаживать и похлопывать шубу. А когда, наконец, они оглянулись и не увидели цыган их удивлению и возмущению, казалось, не было предела.
    Всё это происходило на глазах продавцов и покупателей ближних ларьков. И когда покупатели шубы обратились к ним за поддержкой все, включая мать Ивана и её знакомую, сделали вид, что не обращают внимание на разыгравшуюся драму и каждый занят своим делом. Только Ваня стал показывать растерянным мужчинам, куда убежали цыгане. Горе покупатели кинулись за угол строения. Да где там – цыган уже и «след простыл». Расстроенные, громко ругаясь и размахивая руками, они, наконец, ушли туда, откуда в начале, так внезапно, и появились.
    Когда всё стихло присутствующие невольные зрители рыночного спектакля стали было оживлённо в полголоса обсуждать его подробности, как вдруг из оврага донеслись истошные вопли цыгана, поносящего на чём свет стоит свою цыганку и проклятых покупателей.
    Новый акт рыночной трагикомедии сильно заинтриговал её зрителей, но, ни кто, ни чего не мог понять. Наконец, из-за угла строения из оврага на четвереньках выкатился цыган весь растрёпанный, в глазах слёзы, на лице грязный пот, у рта пена и с надсадным рыданием обратился к публике на площадке:
    – Де ти хлопци щё шубу куповали?
    Ему ответили, что те двое сильно ругали, обокравших их цыган, которые утащили плащ с деньгами на много большими чем стоит шуба, а потом ушли, но обещали ещё вернуться.
    Да яки там дэньги, нет ни яких дэнег! – Орал цыган.
    Тут уж не выдержала мать Ивана:
    – Послушай, Румэла, имей совесть, мы все видели, как парень прятал в карман плаща толстенную пачку пятитысячных купюр, а жинка твоя потом сбежала с этим плащом в овраг! Ты лучше с жинкой своей разберись. Може она обронила их, колы драпала с плащом по оврагу.
    А цыган продолжал распинаться:
    – Да яки деньги, в яком плащи, да тут и карманив немае!
    С этими словами цыган взял плащ у подоспевшей, залитой слезами цыганки, развернул его спинкой к себе, сунул обе руки в карманы, затем распахнул полы так, что все увидели цыгановы голые смуглые, сверкающие золотыми украшениями, руки, торчащими по локоть изнутри плаща, и ахнули!
    Мать Ивана не выдержала и, покачав головой, промолвила:
    – Получается, что парень сунул деньги в пиджак через дырявый карман плаща, а ты купился. Да, Румэла, видать и на тебя хитрец нашёлся!
    Потом, взглянула на часы, она добавила, обращаясь к знакомой и Ивану:
    -Ну, нам пора.
    Они распрощались, Иван поднял с земли корзину с покупками и поспешили к чайной, где их уже ожидали дед Демьян с отцом на мотоцикле.

    «ОДА», 14 лет.
    31.05.2015 года
    (ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДКЕТ)

Оставить комментарий к записи Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет | Информбюро СТАЛИНГРАД


Rambler's Top100
Сайт работает на хостинге Beget.ru